Гости за стеной смеялись над чьим-то тостом. Демид стоял в коридоре и смотрел мимо неё.
— Она не хотела обидеть. Ты же знаешь маму.
— Она хотела именно обидеть. При всех. Чтобы все видели, какая я.
— Ксюш, ну это перебор...
— Ты опустил глаза. Когда она это сказала. Не на мать посмотрел, не на меня. Вниз.
Он открыл рот. Закрыл.
— Буди детей, — сказала Ксения. — Я жду в машине.
Она надела пальто. Вышла.
Ксения приехала к шести, как просили.
Демид вёл машину, младшая дремала на заднем сиденье, старший смотрел в телефон — и Ксения смотрела в окно на огни проспекта, на гирлянды в витринах, на людей с пакетами. Новый год. Полный стол. Пятнадцать человек, из которых она знала хорошо троих.
Ничего. Она справится.
Шуба у Риммы в прихожей висела особая — серебристая, широкая. Ксения всегда чувствовала её ещё в коридоре, до того как видела. Запах тяжёлых духов, горячего с кухни, чужого праздника.
— Приехали! — Римма вышла из зала в фартуке с оборками, широко раскрыла руки. — Наконец-то. Дети, идите к бабушке.
Старший нырнул в объятия. Младшая, не проснувшись толком, потянулась к Демиду. Ксения сняла пальто, повесила на вешалку — крайний крючок, всегда крайний, там, где место случайному гостю.
— Ксюш, ты похудела? — сказала Римма, глядя мимо неё на внука. — Или нет, не разберу.
Демид уже прошёл в зал.
— Проходи. — Ксения вошла.
***
Стол накрыли длинный — белая скатерть, хрусталь, советские тарелки с голубыми цветами. Ёлка в углу была старая, с игрушками ещё Демидовых времён: шар с вмятиной, прищепка-петушок, дед-мороз без носа. Ксения знала эти игрушки наизусть — видела восемь раз подряд, и каждый раз думала, что у них дома ёлка другая, они покупали игрушки сами.
Рядом посадили Зою, сестру Демида. Зоя всегда была вежливой ровно настолько, чтобы не о чём говорить.
— Как дети? — спросила Зоя.
— Хорошо. Старший читает уже сам. Младшая пошла недавно.
— Надо же. — Зоя повернулась к мужу.
Ксения взяла бокал с соком.
Разговор за столом шёл сам собой, без неё — о ценах, о чьей-то даче, о том, что зима нынче не зима. Римма сидела во главе, разливала, смеялась громче всех. Перстень с красным камнем поблёскивал при каждом движении руки.
Ксения держала на руках засыпающую младшую и смотрела на фейерверки в окне — фиолетовые, с дымом. Демид рассказывал что-то дяде Коле, смеялся, откидывался на спинку стула.
Она ела. Она улыбалась. Она была здесь.
Потом Римма встала.
— Так, — сказала она, и голос у неё стал другим — торжественным, как у конферансье. — Подарки.
Из шкафа появилась стопка пакетов. Детям — конструктор. Зое — шаль. Демиду — галстук.
— И тебе, дорогая, — сказала Римма.
Она протянула конверт. Белый, плотный. И добавила — не Ксении, а как будто столу, всем пятнадцати:
— Абонемент в спортзал. Хороший. Три месяца. Пора себя в порядок привести.
За столом стало тише. Зоя с краю взяла бокал и не поднесла к губам. Дядя Коля смотрел в тарелку.
Ксения взяла конверт.
Пальцы сомкнулись на нём — не открыть, просто держать. Плотная бумага. Острые углы.
— Спасибо, — сказала она.
Голос вышел ровным.
***
Досидела до двенадцати.
Это требовало усилий — примерно таких же, как нести тяжёлые пакеты в горку, только снаружи не видно. Ксения поздравляла, чокалась, смотрела на фейерверки, держала на руках засыпающую младшую. Конверт лежал в кармане пальто в прихожей.
Никто не сказал ничего.
Нет, не так. Тётя Валя — та, что всегда сидела с краю — наклонилась и сказала тихо: «Не обращай внимания, она такая». Это было сказано с сочувствием. Это было сказано так, будто объяснение что-то меняло.
Ничего оно не меняло.
В половине первого дети уснули на диване в детской — Римма уложила их, прогнав Ксению: «Я сама, ты отдыхай». Ксения вышла в коридор. Взяла с вешалки своё пальто.
— Ксюш.
Демид вышел следом. Прикрыл дверь зала — оттуда доносился смех, тост, звон.
— Ты куда?
— Домой.
— Подожди. — Он взял телефон в руку, повертел. — Она не хотела обидеть. Ты же знаешь маму.
*Знаю*, — подумала Ксения. Именно поэтому.
— Она хотела именно обидеть, — сказала она вслух. — При всех. Чтобы все видели.
— Ксюш, ну это перебор. Она правда думала, что делает приятное.
Что-то в Ксении остановилось — не злость, злость горячая, это было другое, как когда открывают окно в мороз: резкое, чёткое, и ты понимаешь, что дышишь.
— Ты опустил глаза, — сказала она.
— Что?
— Когда она это сказала. Ты опустил глаза. Не на мать посмотрел, не на меня. Вниз.
Демид открыл рот. Закрыл.
— Ты как будто не заметил.
— Я заметил, — сказал он. — Просто... при гостях не хотел сцену.
*При гостях*, — отметила про себя Ксения. Значит, дело в гостях. Не в том, что сказала мать. В том, что не хотелось сцены.
— Буди детей, — сказала она. — Я жду в машине.
Она вышла.
На лестничной клетке было холодно и пусто — кто-то разбил лампочку на площадке, и свет шёл только снизу, слабый, жёлтый. Ксения надела пальто прямо тут, не дожидаясь лифта.
Лифт шёл медленно.
Прошлый Новый год был у них дома — Римма болела, и Ксения поняла тогда, что умеет радоваться чужой болезни. Это было неприятное открытие.
Кнопка третьего этажа не горела. Она нажала ещё раз.
Позапрошлый был хуже нынешнего. Тогда Римма при всей роднёй рассказала историю про то, как Ксения «так старалась с тортом», и добавила: «Ну, у Демида вкусы воспитанные, ему непросто угодить». Смеялась. Все смеялись. Демид тоже смеялся.
Ксения тогда тоже ничего не сказала. И год перед свадьбой промолчала, когда Римма сказала при примерке платья: «Ну, в этом разрезе, конечно, лучше было бы, если бы бёдра поменьше». Тогда ещё можно было думать, что это случайно. Теперь нельзя.
Лифт открылся. Она вошла.
В зеркале лифта она увидела себя — пальто, тёмные волосы, лицо без выражения. Тридцать шесть. После двух детей. Бёдра как есть. Живёт.
*Три месяца*, — подумала она про абонемент. — *Хороший*.
Руки она держала в карманах. Левая нащупала конверт — плотный, с острыми углами. Она не вытащила его. Просто держала.
В машине было холодно. Она завела двигатель, включила печку. Подождала.
Через восемь минут вышел Демид — старший на руках, сонный, с ёлочным шаром, который почему-то взял с собой. Жена Зои вынесла младшую, укутанную в плед.
— Спасибо, — сказал Демид женщине.
— Ничего, — сказала та. Поглядела на Ксению через стекло. Ничего не сказала.
Ехали молча. Дети уснули снова. Демид дважды открывал рот и оба раза не говорил ничего — Ксения видела это краем зрения, не поворачивала головы.
За окном мелькали гирлянды, петарды расцветали над крышами, кто-то шёл с бутылкой и смеялся. Новый год. Здравствуй.
— Она не специально, — сказал наконец Демид. — Она так... выражает заботу.
Ксения не ответила.
— Ксюш.
— Я слышу тебя.
— Ну что делать, такой человек.
*Такой человек*. Формула, которую она слышала всю дорогу с тех пор, как вошла в эту семью. Такой человек. Она такая. Ты же знаешь. Не обращай внимания.
Она смотрела на дорогу.
Дома она разобрала детей по кроватям, вымыла руки, вышла на кухню. Конверт вытащила из кармана пальто. Положила на стол. Посмотрела.
Белый конверт без подписи. Плотный, с острыми углами — она помнила их на ощупь.
Ксения открыла ящик под столешницей — там лежали батарейки, скотч, нитка от воздушного шара, которую так и не выбросили. Она положила конверт туда. Закрыла ящик.
Поставила чайник на плиту.
Демид зашёл на кухню — тихо, как будто думал, что она уже спит.
— Ксюш, я завтра с ней поговорю. Обещаю.
— Ладно, — сказала она.
— Ты не злишься?
— Нет. Устала.
Это была правда. Просто не вся.
***
Демид поговорил со своей матерью третьего января.
Ксения знала об этом, потому что он сказал с порога: «Я поговорил». Лицо у него было такое, каким бывает, когда хочешь сообщить хорошее, но хорошего нет.
— Как она?
— Ну... — Он снял куртку, повесил. — Она говорит, что от чистого сердца. Что хотела помочь. Что ты неблагодарная.
Последнее слово он сказал тихо, как будто надеялся, что Ксения не услышит.
— Неблагодарная, — повторила она.
— Ксюш, она пожилой человек. У неё своё понимание...
— Она назвала меня неблагодарной за то, что мне не понравился подарок, которым она публично сказала всем, что я толстая.
Демид взял телефон. Положил на полку. Снова взял.
— Она не говорила «толстая».
— «Пора себя в порядок привести». — Ксения произнесла это ровно, без интонации, как повторяют слова на языке, которого не знают. — При пятнадцати людях. При детях.
— Ну дети не поняли.
Что-то в Ксении остановилось.
Не злость. Это было как открытое окно в мороз: резко, чётко — и ты вдруг понимаешь, что дышишь.
— Значит, извинений не будет, — сказала она.
— Ксюш...
— Я просто уточняю. Не было и не будет.
Демид молчал.
— Ладно, — сказала она.
— Ладно — что?
Ксения взяла со стола кружку. Чай был уже холодный.
— Ладно — значит ладно. Я поняла.
— Ты не можешь просто... — он начал и не закончил.
— Что? Не обижаться? — Она посмотрела на него. — Я не обижаюсь. Мне всё понятно.
Ему было неловко. Она видела это — в том, как он стоял, чуть ссутулившись, телефон в руке, смотрел на крючки вешалки. Ему было неловко, и он хотел, чтобы она сказала «ладно, проехали», и всё вернулось бы на место.
Она поставила кружку в раковину.
— Дети хотят есть, — сказала она. — Я сделаю завтрак.
***
На следующий Новый год Демид поехал один.
Ксения проводила его от двери — дала пакет с подарками для детей, которые они купили вместе заранее: конструктор для племянника, книга для Зоиной дочки. Упакованы были аккуратно, с бантами.
— Может, всё-таки... — начал Демид.
— Нет.
Он уехал. Она закрыла дверь.
Дети были дома — старший строил из конструктора на полу, младшая спала. На кухне стояла их собственная ёлка, небольшая, с игрушками, которые они покупали сами: стеклянный мандарин, деревянная звезда, шар с фотографией — той первой, когда старшему было три дня и он умещался на обеих её ладонях.
Ксения надела фартук. Достала муку.
Дети просили пирог с яблоками. Она раскатывала тесто, слышала, как старший за стеной объясняет кубикам что-то важное вполголоса, и думала о том, что в прихожей больше не будет крайнего крючка. Здесь все крючки её. Все.
В половине двенадцатого позвонил Демид — у Риммы всё хорошо, весело, передаёт привет.
— Хорошо, — сказала Ксения.
— Детей поцелуй.
— Поцелую.
Она положила трубку. Посмотрела в окно — тёмный двор, чужие окна с огнями, где-то петарда.
Потом пошла доделывать пирог.
В полночь они встретили новый год втроём — она, старший и проснувшаяся младшая, которая ничего не понимала, но хлопала в ладоши, потому что хлопал брат. Ксения дала им по кусочку пирога с яблоками, горячего ещё.
Римма в этот Новый год не видела внуков.
Это было её решение — Риммы, не Ксении. Это Ксения понимала точно. Она не запрещала, не закрывала, не объясняла детям, что бабушка плохая. Она просто не поехала. И не привезла.
Свекровь победила — именно так, как хотела: невестка в этот праздник не сидела за её столом. Больше не будет сидеть.
Только Нового года с внуками у неё тоже больше не было.
Ксения сняла фартук. Повесила на крючок у плиты.
За окном рванула петарда — громко, и младшая вздрогнула, и засмеялась, и Ксения засмеялась тоже, потому что смех ребёнка в полночь — это не праздник, это лучше праздника.
Всё.
А ты бы поехала? Пиши в комментах 💬