Первые два дня варенье стояло в литровой банке, прикрытой блюдцем, на нижней ступеньке. Татьяна проходила мимо к колодцу, видела, как солнце бьёт в мутноватое стекло, и каждый раз ускоряла шаг. Не понимала, зачем поставила. Абрикосы в этом году не уродились — она варила из тех, что привезла знакомая с юга. Варила много, раздавала соседям. Ивану — тоже. Просто поставила и ушла. Иван банку не трогал.
На третий день она подошла рано, часов в шесть. Забрала банку, оттёрла донце от пыли и отнесла к себе. Поставила в погреб, на дальнюю полку. Вымыла руки. Дольше, чем нужно. Потом налила чай, села за стол и просидела так минут сорок, глядя в стену. Впервые за восемь лет её движение — любое, даже такое — было адресовано кому-то. И это кому-то вернуло её движение назад, нетронутым.
Она встретила его в тот же день у магазина. Он нёс хлеб и пакет молока. Татьяна кивнула — он кивнул. Она хотела пройти, но остановилась и сказала: «Иван Палыч, я у вас банку забрала с крыльца, если вы заметили. Подумала — прокиснет на жаре». Он посмотрел на неё чуть дольше, чем обычно. Потом сказал: «Я думал — это не мне». Татьяна ответила: «Вам. Но раз не нужно — я убрала». Он переложил хлеб в другую руку. «Нужно», — сказал он. И пошёл дальше.
Банка вернулась на его крыльцо в тот же вечер. Татьяна не поставила — постучала в калитку. Он открыл не сразу, минуты через три, в тапках на босу ногу, газета в руке. Она протянула банку и сказала: «Вот. С абрикосами». Он взял, кивнул. Она повернулась уходить. «Чай будете?» — спросил он в спину. Татьяна остановилась, но не обернулась. Семь секунд. Потом повернулась: «Буду».
Они пили чай на его веранде. Веранда была пустая — стол, два стула, на подоконнике радиоприёмник, накрытый газетой. Чай он заваривал в железной кружке, прямо в ней, без чайника. Сахар не предложил — она не попросила. Разговор не шёл — он и не должен был идти. Татьяна сказала что-то про жару, он ответил про колодец. Потом помолчали. Молчание было не тяжёлое, но странное: как будто оба пытались вспомнить, как это делается — сидеть рядом с кем-то без повода.
Она ушла через двадцать минут. Дома помыла кружку, в которую он наливал чай, — хотя он сам её сполоснул перед тем, как вернуть. Потом вышла в сад, проверила помидоры, подвязала два куста, и только тогда, стоя на коленях в земле, подумала: «Зачем я это делаю?» — и не знала, про что вопрос. Про помидоры. Или про всё остальное.
На следующей неделе она зашла ещё раз. Принесла пирог — не абрикосовый, обычный, с яблоками. Иван открыл быстрее. На этот раз на веранде стояла вторая кружка. Чистая, перевёрнутая на полотенце. Татьяна это заметила, но ничего не сказала. Они пили чай, он разрезал пирог своим ножом — тяжёлым, армейским, с деревянной ручкой. Татьяна смотрела, как он режет, и вдруг подумала: его руки не дрожат. У Серёжи — мужа — последние два года руки дрожали всегда, даже во сне. А у этого — нет. И ей стало стыдно за эту мысль, за сравнение, за то, что она вообще заметила чужие руки.
Разговоры стали появляться сами, без усилий. Не длинные. Он рассказал, что служил в Забайкалье, что жена ушла в девяносто третьем, когда он вернулся другой. Сказал это так: «Она ушла правильно». Без злости, без жалости. Как погоду описал. Татьяна кивнула. Про Серёжу говорить не стала. Потому что слова, которые она привыкла говорить о нём, вдруг показались чужими. Как будто она восемь лет рассказывала одну версию, а настоящая лежала где-то глубже, и трогать её при постороннем было рано.
К середине июля она приходила через день. Иногда без повода — просто шла мимо и заворачивала. Иван не приглашал, но дверь на веранду оставлял открытой. Кружка стояла на месте. Однажды он сказал: «Вы всегда приходите в одно время». Она ответила: «Привычка». Он усмехнулся — первый раз она увидела у него это движение. Лёгкий сдвиг — как если бы лицо на секунду вспомнило, что умеет.
Соседка Галина увидела её выходящей от Ивана в восьмом часу вечера. Татьяна шла по дорожке, несла пустую тарелку из-под пирога. Галина стояла у своего забора, поливала клумбу. Не сказала ничего. Просто посмотрела — медленно, снизу вверх, как оценивают вещь на рынке. Татьяна прошла мимо, кивнула. Галина кивнула в ответ. И вот это молчание — именно оно — вошло в Татьяну глубже, чем любой разговор за лето. Потому что в нём было всё: и знание, и право судить, и удовольствие от того, что теперь есть, о чём молчать.
На следующий день Татьяна к Ивану не пошла. И на послезавтра тоже. Поливала грядки, читала детектив, легла рано. Во второй вечер услышала, как его калитка скрипнула — он вышел к своему крыльцу, сел, развернул газету. Она смотрела через щель в заборе, из-за кустов смородины, и ненавидела себя за это. Не за то, что подглядывала, — а за то, что ей это было важно. Что она проверяла: ждёт ли он. Второй стул, который он вынес на прошлой неделе, — стоял на месте.
На третий день он сам пришёл к ней. Постучал в калитку — коротко, дважды. Татьяна открыла в садовых перчатках, с землёй на коленях. Он стоял с банкой — пустой, чистой, вымытой до скрипа. «Вернуть хотел», — сказал. Татьяна взяла банку. «Спасибо». Он не уходил. Она не приглашала. Тридцать секунд, может больше. Потом он сказал: «Чай у вас, наверное, лучше моего». Она стянула перчатку с правой руки и сказала: «Заходите».
Они сидели у неё на кухне. Кухня была живая — скатерть, занавески с маками, магниты на холодильнике, фотография дочери на полке. Иван сел прямо, руки на столе. Смотрел не на неё — на фото. «Дочь?» — «Да. В Петербурге». — «Далеко». — «Далеко». Он кивнул, как будто это слово объяснило всё. Чай она заварила в чайнике, с мятой. Он выпил не поморщившись, хотя было видно, что мяту не любит. Она заметила — и не пересказала себе это потом как знак внимания. Просто запомнила.
Через два дня позвонила дочь. Голос был торопливый, лёгкий. «Мам, у нас отпуск в августе. Может, приедем к тебе на дачу, на выходные?» — «Приезжай, конечно». — «А у тебя там всё нормально? Чем занимаешься?» — «Грядки. Читаю». — «И всё?» — «И всё». Пауза. «Ну ладно. Целую». Татьяна положила трубку и подумала: вот так. Ровно так — «и всё» — она ответила бы и месяц назад, и это было бы правдой. Сейчас — это была неправда. И врала она не дочери. Она врала вслух — и это было действие, первое осознанное.
В субботу, когда они снова сидели у него на веранде, Иван вдруг сказал: «Мне тут дом предлагали продать. Племянник. Говорит — зачем тебе. Переезжай ко мне, там квартира, поликлиника рядом». Татьяна поставила кружку. «А вы?» — «Я сказал — подумаю». — «И что думаете?» Он не ответил. Потянулся к газете, развернул, сложил обратно. Потом сказал: «Раньше — может быть. Сейчас — не знаю». Он не сказал «из-за вас». Даже не посмотрел на неё. Но фраза повисла, как абрикосовое варенье на краю ложки — тянется, не падает, и убрать невозможно.
Татьяна шла домой и повторяла: «Сейчас — не знаю». Три слова. Она прикладывала их к себе, как ткань к коже, проверяя, не колется ли. И они не кололись. Они были тёплые и неудобные, как чужой свитер, в который зарываешься ночью, когда мёрзнешь, и не думаешь, чей он.
Галина позвонила вечером. «Тань, я завтра зайду?» — «Заходи». — «Давай в шесть. Поболтаем». Голос был ровный, но в слове «поболтаем» Татьяна услышала щелчок — как в детективе, когда замок открывается, но герой ещё не знает, что дверь ведёт не туда. Она сказала: «Давай».
Они поливали огород, разговор был обычный — рассада, дожди, магазин закрывается раньше. Потом Галина, не поднимая головы от шланга, сказала: «А Иван Палыч-то — молодцом. Всё один, один, и вдруг — живой стал. Даже забор подкрасил». Она не добавила «после твоих визитов». Не спросила, что между ними. Она сделала хуже — обозначила его перемену. Привязала её к Татьяне одним предложением. Татьяна ответила: «Он и был нормальный». Галина подняла голову и улыбнулась — не злобно, мягко, с тем особым сочувствием, которое хуже любого приговора.
Татьяна снова не пошла к Ивану. И на следующий день — тоже. Она полола, солила огурцы, перебирала старые журналы на чердаке. Нашла Серёжину рубашку — клетчатую, с пуговицей на одном рукаве, застёгнутой не в ту петлю. Она восемь лет знала, что рубашка здесь. Ни разу не трогала. Сейчас — взяла, встряхнула, сложила ровно и положила обратно. Не выбросила. Не прижала к лицу. Сложила — аккуратно, как чужую.
Иван пришёл сам. Без банки, без повода. Просто встал у калитки и позвал: «Татьяна Михайловна». Она вышла. «Я тут подумал, — сказал он, — племяннику скажу — нет. Не поеду». Она стояла на крыльце, на ступеньку выше него. Смотрела сверху вниз. «Это ваше дело», — сказала она. Голос был ровный, но руки она спрятала за спину, потому что пальцы сжались в кулаки, и она не хотела, чтобы он это видел.
Он кивнул. «Знаю. Но хотел, чтоб вы знали тоже». Помолчал. «Вы не приходили». — «Была занята». — «Понятно». Он развернулся и пошёл. Татьяна стояла на крыльце и смотрела, как он идёт — ровно, не оглядываясь, как по плацу. И внутри неё что-то тянуло — не за ним, не к нему, а вбок, в сторону, как будто земля чуть-чуть наклонилась и привычная ось сместилась на полградуса.
Алина приехала в августе. Одна, без мужа. Привезла вино и книгу, которую Татьяна не просила. За ужином спросила: «Мам, а кто этот дядечка, который забор красит?» — «Сосед. Иван Палыч». — «Он симпатичный. Для своего возраста». Татьяна положмла вилку. «Он — сосед», — повторила она. Алина посмотрела на неё и не стала уточнять. Но утром, когда они пили кофе во дворе, Алина перехватила взгляд Татьяны — за забор, на ту сторону, быстрый, как вздох. И ничего не сказала.
Алина уехала. Обняла на прощание, села в машину, опустила стекло. «Мам. Если тебе тут хорошо — я рада». Татьяна улыбнулась. «Мне тут как обычно». Алина завела мотор. «Ага. Как обычно». Машина ушла по просёлочной дороге, и в зеркале заднего вида Алина видела: мать стоит у калитки, а через два участка — мужчина сидит на крыльце с газетой и смотрит поверх газеты.
Сентябрь начался дождём. Татьяна задержалась на даче — обычно уезжала в конце августа, в этот раз осталась. Сказала себе: банки не закрыла, надо доделать. Банки закрыла за два дня. Осталась ещё на неделю. Потом ещё на одну. Иван тоже не уехал. Они виделись каждый день — то у колодца, то у магазина. Однажды он починил ей ступеньку — она скрипела всё лето, он пришёл утром с молотком, не спрашивая. Она стояла рядом, подавала гвозди. Они не разговаривали, и тишина была такая плотная, что в ней можно было различить каждый удар молотка и каждый выдох.
Галина уехала в город ещё в августе. Но перед отъездом зашла к Татьяне и сказала — как бы между делом, застёгивая куртку: «Тань, ты только не думай, что я что-то плохое. Я рада за тебя. Просто люди же видят. Нина видела, Тамара спрашивала. Я ничего не говорила. Но ты сама подумай — вам же не по двадцать лет». Татьяна молчала. Галина ушла. Татьяна закрыла дверь и минуту стояла, упёршись лбом в дерево. «Вам же не по двадцать» — это была ровно та фраза, которую она сама говорила себе каждую ночь. Только изнутри она звучала как вопрос, а снаружи — как ответ.
Вечером она пошла к нему. Он сидел на крыльце, как всегда. Газета лежала на коленях — непрочитанная, сложенная вчетверо. «Иван Палыч, — сказала она, — я хочу вам сказать». Он посмотрел на неё. «Я думаю, что нам не стоит… что мне не стоит так часто заходить. Люди говорят. Нехорошо. Не по возрасту». Она сказала это ровно, как зачитала — каждое слово на месте. Он молчал долго. Потом поднялся — тяжело, с хрустом в коленях — и сказал: «Вы — как хотите. А я — тут». Взял газету. Ушёл в дом. Дверь не закрыл.
Татьяна стояла перед его крыльцом — одна, в темнеющем сентябрьском дворе. Она сделала то, что считала правильным. Она произнесла вслух то, что нужно было произнести. Но внутри — не там, где логика, а глубже, где гнездится тело, — она чувствовала: она только что отрезала что-то, что уже успело прирасти. И теперь нужно было идти обратно к себе, мимо починенной ступеньки, в дом, где на полке стоит фотография дочери и больше не стоит литровая банка.
Она сделала три шага к калитке. Потом остановилась. Постояла. Развернулась. Поднялась на его крыльцо. Дверь была открыта. Свет на веранде горел. Две кружки стояли на столе — чистые, перевёрнутые.
Она вошла и села.