Вера Васильевна обнаружила пропажу в среду. Не то чтобы она каждый день пересчитывала инструменты — просто потянулась за секатором, а на гвозде висела пустота. И рядом, где стояла дрель, — тоже пустота. Она постояла с вытянутой рукой, потрогала пустой гвоздь. Провела пальцем по пыльному контуру на полке. Контур был чёткий, как трафарет. Дрель стояла тут годами — и вот её нет, а пыль нарисовала форму того, что забрали.
Она не стала звонить в полицию. Не стала звонить дочери. Она позвонила Тамаре.
Тамара приехала через сорок минут, хотя жила в часе. Это означало, что она превышала скорость, а Тамара никогда не превышала скорость — она двадцать лет преподавала ОБЖ и знала наизусть статистику ДТП. Но она приехала через сорок минут, и Вера Васильевна поняла, что подруга отнеслась серьёзно. Серьёзнее, чем следовало.
Тамара обошла сарай, присела на корточки у двери, изучила замок. Замок был цел. Вера Васильевна сказала: «Я его иногда не закрываю». Тамара посмотрела на неё так, как смотрела на учеников, забывших противогаз на зачёте. Ничего не сказала. Выпрямилась, отряхнула колени.
«Ставим дежурство», — сказала Тамара. Не предложила. Не спросила. Констатировала. Вера Васильевна хотела возразить, что это секатор, а не бриллианты, но Тамара уже доставала из машины складной стул. У неё в багажнике был складной стул. Вера Васильевна подумала: у кого в багажнике есть складной стул? У человека, который всю жизнь ждал момента его применить.
К вечеру четверга Тамара составила план. Она принесла блокнот — не телефон, а именно блокнот, разлинованный, с полями. В блокноте было расписание: кто дежурит с двенадцати до трёх, кто с трёх до шести. Нарисована схема участка. Красным — «зона наблюдения». Синим — «слепые зоны». Вера Васильевна заглянула в блокнот и увидела, что у синих зон есть номера. Тамара пронумеровала слепые зоны.
Ловушки были идеей Тамары. Вера Васильевна согласилась не потому, что верила в ловушки, а потому что спорить с Тамарой означало потратить вечер на объяснение, почему ты не прав. Это она знала за тридцать лет дружбы. Тамара натянула леску между кустами смородины — на уровне щиколотки. Привязала к леске пустые консервные банки. Вера Васильевна смотрела, как подруга на коленях крепит банку к колышку, и думала: мы делаем что-то нелепое. Но не остановила. Потому что Тамара была счастлива.
Это было видно. Тамара проверяла натяжение лески, поправляла банку, отходила на три шага, оценивала. Возвращалась. Подтягивала. Её лицо было сосредоточенным и живым — таким, каким оно не было давно. После выхода на пенсию Тамара стала приезжать чаще, звонить длиннее, предлагать помощь, которую не просили. Вера Васильевна знала, что это значит. Но никогда не говорила. Сейчас, глядя, как Тамара обматывает банку изолентой, чтобы не гремела раньше времени, — она подумала, что, может быть, этот вор — лучшее, что случилось с Тамарой за полгода.
Первая ночь прошла без происшествий. Они сидели в тёмной беседке с термосом, кутаясь в одеяла. Тамара не разрешала включать фонарик. Вера Васильевна заснула около двух и проснулась от того, что Тамара трясла её за плечо: «Слышишь? Слышишь?» Вера Васильевна не слышала ничего. Ветер. Может быть, кошка. Тамара записала в блокнот: «02:47 — подозрительный шум, сектор 3». Вера Васильевна посмотрела на запись и промолчала.
Вторая ночь. Они пересели из беседки в дом, к окну. Тамара принесла бинокль. Бинокль был театральный, перламутровый, с цепочкой — достался от матери. В него было видно ровно столько же, сколько без него, но Тамара подносила его к глазам каждые пять минут. Вера Васильевна варила кофе, и руки у неё пахли молотым кофе, и ночь за окном была такой тихой, что казалось невозможным: где-то есть человек, который крадёт чужие секаторы. Зачем кому-то секатор? Она сама не помнила, когда последний раз им пользовалась.
Третья ночь, суббота. Тамара усовершенствовала систему. Теперь, кроме лески с банками, был ещё садовый шланг, уложенный змеёй перед дверью сарая, — «чтобы споткнулся и упал». И ведро с водой на крыше сарая — Тамара клялась, что видела такое в кино и что оно «точно работает». Вера Васильевна помогала затаскивать ведро по приставной лестнице и думала: если это ведро упадёт мне на голову, дочь никогда не простит. Но ведро встало ровно, привязанное к верёвке, пропущенной через ручку двери. Инженерный шедевр. Тамара сфотографировала конструкцию на телефон.
Около часа ночи звякнули банки.
Тамара схватила Веру Васильевну за руку — пальцы холодные, железные. Обе замерли. Тишина. Потом — шаги. Настоящие, не кошачьи. Тяжёлые, осторожные, человеческие шаги по гравию. Вера Васильевна почувствовала, как сердце перемещается в горло. Тамара шепнула: «Я выхожу». Вера Васильевна сказала: «Нет». Тамара уже встала.
Дальше было быстро. Тамара включила прожектор — садовый фонарь, заранее направленный на сарай. Свет ударил. И в этом свете стоял человек — невысокий, в куртке не по размеру, с поднятой рукой, закрывающей глаза. Другой рукой он держал за ручку Верину садовую тележку. Ведро опрокинулось, но мимо: вода хлестнула по стене сарая, а человек стоял сухой и слепой от света.
Тамара закричала: «Стоять!» — голосом, которым объявляла эвакуацию на учениях. Человек не побежал. Он опустил руку от глаз и сказал: «Тамара Сергеевна?»
Тамара замолчала. Вера Васильевна вышла на крыльцо. В круге света стоял мужчина лет шестидесяти пяти — худой, с аккуратной бородкой, в очках, съехавших на нос. Он моргал и улыбался — не виновато, нет. Растерянно. Как человек, которого застали не за преступлением, а за чем-то неловким.
«Геннадий Палыч?» — сказала Тамара другим голосом. Совсем другим.
Вера Васильевна не знала Геннадия Палыча. Тамара — знала. Это выяснилось тут же, у сарая, в час ночи, при свете садового прожектора. Геннадий Павлович Лисицын, учитель литературы, школа номер четырнадцать, на пенсии шесть лет. Тамара работала с ним в одном здании семнадцать лет — ОБЖ на втором этаже, литература на третьем. Он пришёл на её проводы. Принёс астры.
Геннадий Павлович жил через три участка. Вера Васильевна не знала, что через три участка вообще кто-то живёт — там забор зарос, калитка всегда закрыта. Он сказал: «Я не крал». Потом помолчал. Потом сказал: «Я одалживал. Собирался вернуть». Тамара спросила: «Секатор тоже одалживал?» Он кивнул. «И дрель?» Кивнул. «Геннадий Палыч, — сказала Тамара, — одалживают, когда спрашивают».
Он снял очки. Протёр полой куртки. Надел обратно. Сказал: «Я не мог спросить. Я не знал, как подойти. Я шесть лет тут один, и я не мог позвонить в дверь и сказать: у вас есть дрель? Можно я возьму дрель?»
Вера Васильевна стояла на крыльце и смотрела на этого человека, который шесть лет жил через три забора и не мог позвонить в дверь. Который крал инструменты, потому что не умел просить. Учитель литературы. Человек, который, вероятно, мог объяснить тридцати подросткам смысл «Вишнёвого сада», но не мог сказать соседке: «Здравствуйте, дайте дрель».
Тамара усадила его на тот самый складной стул. Вера Васильевна пошла ставить чайник. Она шла по дорожке к дому и слышала за спиной голос Тамары — ровный, учительский, но уже без командного тона. Тамара спрашивала: «Вы что, и забор чините сами? Один?» Вера Васильевна не слышала ответа, но по тону Тамары поняла: он кивнул.
Чайник закипел. Вера Васильевна достала три чашки, и третья чашка встала на стол так естественно, что стало непонятно, почему раньше их всегда было две. Она вынесла чай в беседку. Тамара и Геннадий Павлович сидели друг напротив друга. Тамара говорила. Геннадий Павлович слушал. Вера Васильевна поставила поднос и заметила: Тамара убрала блокнот. Впервые за три ночи блокнот лежал не на коленях, а на скамейке, обложкой вниз.
Утром, когда Геннадий Павлович ушёл — пообещав вернуть всё к обеду, — Тамара осталась. Обычно она уезжала рано, до пробок. Сегодня не уезжала. Сидела на крыльце, пила остывший кофе. Вера Васильевна вышла, села рядом. Тамара сказала: «Он всегда был такой. Тихий. На педсоветах сидел у окна и рисовал в блокноте». Помолчала. «Я не знала, что он тут живёт». Ещё помолчала. «Шесть лет».
Вера Васильевна хотела сказать что-то — что-нибудь лёгкое, ироничное, чтобы разрядить. Но посмотрела на Тамару и не сказала. Потому что у Тамары было лицо, какого она не видела раньше. Не командирское. Не деловое. Растерянное — как у самого Геннадия Павловича в свете прожектора.
К обеду он действительно пришёл. Принёс секатор, дрель. Всё чистое — чище, чем было. Дрель была в чехле, которого у Веры Васильевны никогда не было; он сшил чехол сам, из старого пледа. Вера Васильевна взяла дрель, посмотрела на чехол. Зелёный флис, ровная строчка. Она подняла глаза на Геннадия Павловича. Он смотрел мимо — на Тамару, которая перематывала шланг у забора. Тамара не оборачивалась, но перематывала медленнее, чем нужно.
Вера Васильевна занесла инструменты в сарай. Поставила дрель на полку. Сняла чехол, сложила, положила рядом. Потом надела чехол обратно. Постояла. Вышла.
На следующей неделе Тамара позвонила и спросила, работает ли замок на сарае. Вера Васильевна сказала: «Работает». Тамара сказала: «Закрывай». Вера Васильевна сказала: «Хорошо». Повесила трубку. Замок не закрыла.
Она не могла себе объяснить почему. Вернее — могла, но объяснение было из тех, которые не говорят вслух, потому что они звучат глупо. Она оставила замок открытым, потому что у Геннадия Павловича был чехол для дрели. Потому что человек, который шьёт чехол для чужой дрели, — не вор. Он что-то другое. Что именно — она не знала. Но замок не закрыла.
Через два дня пропала лопата.
Вера Васильевна обнаружила это утром. Постояла перед пустым местом. Улыбнулась. Потом перестала улыбаться, потому что поняла: она не знает, радоваться или нет. Она достала телефон, нашла номер — Тамара дала ей номер Геннадия Павловича «на всякий случай». Палец завис над кнопкой. Она положила телефон в карман. Вышла на дорожку. Посмотрела в сторону трёх заборов.
Тамаре она не позвонила. Впервые за тридцать лет что-то произошло, о чём она не рассказала Тамаре. Потому что если рассказать — Тамара приедет. С блокнотом. И снова всё станет операцией.
А Вера Васильевна не хотела операции. Она хотела, чтобы через три забора жил человек, который берёт лопату и возвращает её чище, чем взял. Она хотела, чтобы кто-то нуждался в её сарае. Это было странное, не совсем удобное чувство. Но замок она не закрыла.