На вопрос о том, были ли у неё дети, старая женщина дёрнула уголком рта, и не то усмехнулась, не то поморщилась от застарелой боли.
«Слава богу, нет, - сказала она негромко. - Иначе и их постигла бы такая же участь».
Это произнесла единственная дочь человека, который шесть лет управлял Советским Союзом, и звали её Наталья Алексеевна Рыкова. Ей было семьдесят два года, из которых она восемнадцать лет провела в лагерях и ссылках.
Алексей Иванович Рыков родился в Саратове, в 1881 году, в семье крестьянина, перебравшегося в город заниматься торговлей. Его отец рано умер от холеры, уехав на заработки в среднеазиатский Мерв. Восьмилетний Алёша остался с мачехой. Старшая сестра Клавдия вытянула мальчика, определила в гимназию.
Он был способный, учился хорошо, но накануне выпускных экзаменов в доме случился обыск (нелегальную литературу юный революционер, правда, успел спрятать). В аттестат ему влепили четвёрку за поведение, и столичные университеты перед ним закрылись. Пришлось ехать в Казань, и поступать на юридический. В анкетах напротив графы «род занятий» Рыков с тех пор неизменно вписывал «профессиональный революционер».
Карьера у профессионального революционера вышла головокружительная. В ноябре 1917-го, когда формировали первое советское правительство, Ленин предложил пост наркома внутренних дел Троцкому.
— Нельзя, - покачал головой Троцкий. - Нельзя давать такого козыря в руки нашим врагам. Будет лучше, если в первом советском правительстве не будет ни одного еврея.
Тогда предложили Рыкову, и тот согласился. Правда, наркомом ему удалось пробыть всего девять дней (он ушёл в отставку, требуя коалиционного правительства с меньшевиками), но именно за эти девять дней Алексей Иванович успел подписать постановление о создании рабочей милиции, так что праздник 10 ноября, День милиции, если разобраться, придуман именно Рыковым.
После смерти Ленина в 1924 году Рыков занял его кресло и стал председателем Совнаркома. По популярности в те годы он не уступал ни Троцкому, ни Сталину. Народу же он запомнился прежде всего тем, что отменил сухой закон, действовавший ещё с мировой войны.
На прилавках появилась первая советская водка, тридцатиградусная, и народ тут же окрестил её «рыковкой».
Как записал Булгаков, «в Москве событие - выпустили 30° водку… Отличается она от царской тем, что на десять градусов слабее, хуже на вкус и в четыре раза дороже».
Шутили, что настоящая «рыковка» шестидесятиградусная, для начальства, а народу достаётся «полурыковка». Ходили и анекдоты, мол, в Кремле каждый играет в свою карточную игру, Сталин в «Короли», Крупская в «Акульку», а Рыков в «Пьяницу».
Вот и подумайте, читатель, какой поворот вышел. Человек, который шесть лет возглавлял советское правительство, в декабре тридцатого слетел с должности за «правый уклон», за несогласие со сворачиванием НЭПа и методами коллективизации.
Его понизили до наркома связи (должность, которую потом остряки прозвали «расстрельной», потому что четверо наркомов связи подряд были расстреляны). На XVII съезде Рыков покаялся с трибуны и назвал Сталина вождём, но не помогло.
Двадцать седьмого февраля тридцать седьмого, прямо на пленуме ЦК, Рыкова и Бухарина исключили из партии. Бухарин зачитал гневное заявление, в котором настоящий заговор, по его словам, ведут Сталин и Ежов, стремящиеся к личной диктатуре. Сталин молча слушал, набивая трубку, а потом произнёс, не поднимая глаз.
— Ну вот мы тебя туда и пошлём, ты и посмотришь.
Комиссия зачитала резолюцию: «Арестовать, судить, расстрелять». Большинство проголосовало за. Семьдесят процентов тех, кто в тот день поднял руку, сами были арестованы в ближайшие месяцы.
Рыкова увезли на Лубянку. Тринадцать месяцев допросов и побоев. Ежов неоднократно лично заходил к арестованному и, как вспоминал позднее Фриновский, «убеждал, что расстреливать не будут» (Фриновский, заместитель Ежова, и сам был впоследствии расстрелян).
Процесс «право-троцкистского блока» открылся 2 марта 1938-го в Октябрьском зале Дома Союзов. На скамье подсудимых, помимо Рыкова и Бухарина, сидел бывший нарком внутренних дел Ягода, пятеро наркомов и три старых кремлёвских врача, которых обвиняли в убийстве Горького и Куйбышева из-за неправильного лечения. Обвинял Вышинский, председательствовал Ульрих.
Рыкову дали последнее слово, и он сказал:
«Может быть, я живу уже последние дни, и, может быть, моё последнее слово является последним в буквальном смысле».
Тут он не ошибся. Пятнадцатого марта осуждённых привезли на расстрельный полигон «Коммунарка», бывшую дачу Ягоды, которую Ежов превратил в место казней. Приговор был приведён в исполнение.
А ещё есть деталь, которую трудно забыть. Перед исполнением приговора Фриновский, по некоторым свидетельствам, протянул Рыкову стакан водки. «Рыковки», так сказать, напоследок.
Наталье в тридцать седьмом исполнился двадцать один год. Она только что окончила МГУ, факультет языка и литературы, и преподавала в Высшей пограничной школе НКВД (да-да, в системе НКВД, у истоков которого стоял её отец).
Когда осенью тридцать шестого в газетах началась травля Рыкова, все от семьи отвернулись. Записи, сохранённые исследователем Т. И. Шмидт, донесли до нас такой эпизод.
Однажды в театре гас свет, в первые ряды проходили члены правительства, и вдруг от их группы отделился Орджоникидзе, подошёл к Рыковым и обнял Наталью за плечи. Это был единственный, кто не побоялся. Через несколько месяцев Орджоникидзе не стало.
Мать Натальи, Нина Семёновна Маршак, тётка будущего драматурга Михаила Шатрова, была арестована в июле тридцать седьмого. То ли её расстреляли 4 марта 1938-го, за одиннадцать дней до мужа, то ли, как утверждала официальная советская справка, «умерла в лагерях в 1942 году». Наталья Алексеевна до конца жизни считала, что мать убили через два дня после отца.
Да, совпадения в этой истории кусаются не хуже дворовой собаки. Саму Наталью после ареста родителей административно сослали в Томск, определили статистиком в детскую трудовую колонию «Чекист».
Первого марта тридцать восьмого её арестовали. По злой усмешке судьбы, Екатерининская тюрьма в Томске была тем местом, где когда-то при царе сидел её отец, ещё молодой революционер.
Круг замкнулся, только теперь за решётку сажали те, кого отец привёл к власти.
Из Томска Наталью этапировали через Новосибирск. Уже позже, вспоминая те месяцы после ареста родителей, Наталья Алексеевна рассказывала, что одна из бывших знакомых семьи сказала ей в лицо: «Лучше бы ты не рождалась».
Ни сострадания, ни извинений, просто злоба людей, торопившихся откреститься от опасной фамилии. Ночью за ней пришли конвоиры, посадили в машину, повезли за город. Машина остановилась в лесу.
— Вперёд! Бегом! - скомандовал конвойный и передёрнул затвор.
Она побежала, споткнулась о что-то твёрдое и упала лицом на шпалы. Под ней были железнодорожные рельсы, а на путях стоял вагонзак. Расстреливать не собирались, просто так, по-лагерному, формировали этап.
Дальше было три приговора. Все три вынесены Особым совещанием, заочно, без суда и без прокурора, в закрытых кабинетах. Первый, от 17 марта 1939-го, давал восемь лет исправительно-трудовых лагерей за «недонесение на отца» и «антисоветскую пропаганду». Второй добавили в 1946-м, третий в 1950-м. Восемнадцать лет в сумме, и ни разу за все эти годы она не видела лица судьи.
Отбывала срок в Воркутлаге. Работала на турнепсе, выдавала сто восемьдесят процентов нормы (худенькая девочка с университетским дипломом). Потом перевели прессовщицей, а там перевели в гнойное отделение лагерной больницы, сестрой-хозяйкой. В бараке по вечерам Наталья пересказывала заключенным «Графа Монте-Кристо» и новеллы Стефана Цвейга.
Женщины слушали раскрыв рот. Когда дело дошло до любовной истории у Цвейга, две заключенные сцепились.
— Что ты понимаешь в любви! - крикнула одна, замахнувшись миской.
Вторая огрызнулась, но дослушали обе.
Журналист Сергей Баймухамедов оставил зарисовку, которую я считаю одной из самых ёмких картин ГУЛАГа:
«В углу лагерного барака трое заключённых вели интеллигентную беседу: дочь бывшего председателя Совнаркома Наталья Рыкова, бывший главный редактор „Известий" Иван Гронский и автор „Ленина в Октябре" Алексей Каплер».
Каплер, будущий ведущий «Кинопанорамы», в Воркуте работал фотографом и снял Наталью с котом. Кот ловил крыс на лагерной кухне, а работавшие там китайцы каждый день выделяли ему котлету. Вот такая выходила жизнь, дочь главы правительства, кот, котлета и колючая проволока.
А раскулаченные крестьянки в том же лагере Наталью ненавидели. Для них она была дочерью большевика, который их раскулачил и загнал в Заполярье. С какой стороны ни посмотри, виновата.
В 1949 году, в ссылке, в глухой деревне Епишино Красноярского края, Наталья вышла замуж за эстонца Вальтера Перли, бывшего преподавателя из Таллина, тоже ссыльного. Паспортов у них не имелось, ссыльным паспорта не полагались, и штамп о браке поставили на удостоверениях, выданных Управлением МГБ по Красноярскому краю.
На тех удостоверениях чёрным по белому было напечатано:
«Строго ограничен в правах передвижения, обязан проживать в деревне Епишино, состоит под гласным надзором и обязан явкой на регистрацию каждого 25 числа».
Штамп о любви на бумаге о надзоре. Вот она, судьба-то.
Реабилитация пришла в 1956-м. Военная коллегия Верховного Суда отменила все три постановления Особого совещания «за отсутствием состава преступлений». Наталья Алексеевна вернулась в Москву. Первой её приютила дочь академика Лепешинской. Участие в судьбе приняла и старая большевичка Стасова, от которой в архиве Натальи сохранилось семь писем. Рыкова пыталась обратиться за помощью к Маленкову и Ворошилову, но оба отказали. Помог один Микоян, и с реабилитацией посодействовал, и жильё выбил.
Сначала дали комнату в коммуналке на Ломоносовском, потом однокомнатную квартиру на Большой Ордынке. Там она и прожила последние двадцать с лишним лет. Работала в журнале «Народы Азии и Африки». Муж Вальтер умер в 1961-м от туберкулёза, подхваченного в лагерях. Детей у Натальи Алексеевны не было, сознательно.
«Чтобы и они не страдали».
Пятого апреля 1988 года, через два месяца после посмертной реабилитации отца, с Натальей Алексеевной встретился автор книги о наркомах внутренних дел. Он записал, что квартира оказалась настолько тесной, что «возникает мысль о неоплаченных долгах в отношении члена семьи бывшего председателя Совнаркома СССР». Пенсия у неё составляла пять тысяч рублей.
В фонде Общества старых большевиков, между пожелтевших папок, лежит записка, написанная торопливым почерком:
«Прошу мою дочь Наталью Рыкову зачислить на рабфак им. Бухарина. 12 авг. 1931 г. А. И. Рыков».
Отец хлопотал за дочку перед рабфаком, который носил имя его ближайшего друга. Через шесть лет оба были осуждены и приговор приведён в исполнение. А рабфак, само собой, давно переименовали.
Наталья Алексеевна дожила до девяноста трёх лет и умерла 9 января 2010 года. Род Рыковых на ней прервался. Вот и вся история о том, как человек девять дней побыл наркомом внутренних дел, а наркомат потом восемнадцать лет не отпускал его дочь.