Дача досталась Саше по справедливости — она вложила в неё душу, руки и большую часть своих отпусков за восемь лет брака. Андрей появлялся наездами, жарил мясо, пил пиво с соседом Витькой и называл это «отдыхом на природе». Когда они разводились, он сам предложил такой раздел: квартира ему, дача ей. Квартира была его ещё до свадьбы, дача — их совместная, но Саша знала, что Андрей просто не хочет возиться с шестью сотками, колодцем и старой баней, которую надо было перекрывать ещё позапрошлым летом.
Она согласилась без споров. Подписала бумаги, забрала ключи и уехала — сначала плакать к маме, потом обустраиваться на новом-старом месте. К осени дача стала по-настоящему её: она перекрасила веранду в белый, посадила клематис вдоль забора, купила нормальные садовые кресла вместо старого хлама, который Андрей тащил сюда из кладовки.
Лидия, сестра Андрея, объявилась в конце апреля следующего года. Позвонила как ни в чём не бывало:
— Сашунь, привет! Ты уже на даче? Мы с Колей думаем на майские выбраться, если ты не против.
Саша была против. Но сказать это вслух не смогла — что-то в ней ещё держалось за эти отношения, за восемь лет совместных праздников, за то, что Лида когда-то помогла ей с ремонтом на кухне и приехала в больницу, когда Саша сломала руку и лежала одна, потому что Андрей был в командировке. Эти воспоминания перевешивали что-то неуловимое и неприятное, что начало копиться ещё в последние годы брака.
— Приезжайте, — сказала Саша.
Лида с мужем приехали на майские. Привезли торт из супермаркета и бутылку дешёвого вина. Саша к тому времени уже замариновала мясо, купила на рынке молодую картошку, испекла хлеб. Они сидели до ночи, и Саше было почти хорошо — почти, потому что всё время чувствовалось что-то неравное в этом застолье. Будто она была хозяйкой ресторана, а Лида с Колей — гостями, которые пришли по приглашению и теперь вежливо делали вид, что не замечают счёта.
Потом они приезжали ещё. И ещё. Каждый раз что-нибудь случалось с их вкладом в общий стол.
— Сашунь, мы мясо купили, но, кажется, оно не очень, — говорила Лида голосом человека, искренне расстроенного этим обстоятельством. — У вас же на рынке в посёлке, там такое хорошее. Может, возьмёшь?
Саша брала. Потому что не жарить же плохое мясо. Потому что уже замариновала своё, и не пропадать же продуктам. Потому что гости всё-таки приехали.
Потом не было угля.
— Коля говорит, что лучше дровами, а дрова у тебя же есть, мы видели поленницу.
Саша смотрела на всё это с нарастающим чувством, которое не могла точно назвать. Не злость ещё — скорее недоумение, смешанное с усталостью. Она пыталась объяснить себе происходящее в лучших терминах: Лида просто рассеянная, они с Колей городские люди, не привыкшие к выездам на природу, они приносят другое — компанию, разговоры, то самое живое присутствие, которого Саше не хватало в её теперь одиноких выходных.
Но живое присутствие тоже имело свои особенности. Лида умела говорить преимущественно о себе: о своей работе, о своём отпуске в Турции, о своей новой машине, о Колиных проблемах с начальником. Саша слушала, кивала, подкладывала мясо.
— Ты такая молодец, — говорила Лида, уходя. — Такая хозяйка. Андрей был дурак, что не ценил.
Этот комплимент, наверное, должен был примирять Сашу с действительностью.
Лето шло своим чередом. Саша посадила грядки, починила баню — позвала мастера, заплатила сама, потому что теперь она сама решала, что и когда чинить, и это было одновременно свободой и тяжестью. По вечерам она сидела на веранде с книжкой и думала, что развод — это странная вещь: снаружи кажется, что жизнь рассыпалась, а изнутри обнаруживается что-то устойчивое и тихое, чего раньше не было слышно за общим шумом.
В августе Лида позвонила снова.
— Сашунь, мы приедем в эту субботу? Коля соскучился по твоим шашлыкам.
По твоим — Саша отметила это про себя. Не по природе, не по даче, не по Саше. По шашлыкам.
— Ладно, — сказала она.
— Отлично! Я привезу что-нибудь вкусненькое.
Это обещание Саша научилась интерпретировать как угодно, только не буквально. Поэтому в пятницу вечером она съездила на рынок, купила хорошую свинину у знакомого мясника — розовую, с правильной прослойкой жира, — замариновала с луком, уксусом, специями и оставила на ночь. Утром натопила баню, подготовила мангал, нарезала овощи. Достала скатерть — белую, льняную, которую привезла из города специально для летних застолий.
Лида с Колей приехали в полдень. Коля был в шортах и кепке, с видом человека, прибывшего на курорт. Лида — в лёгком платье, с огромной соломенной шляпой и маленьким пакетом в руках.
— Привет, привет! — она обняла Сашу, чмокнула в щёку. — Ой, как у тебя хорошо, я каждый раз удивляюсь. Коля, посмотри, она клематис вырастила!
Коля посмотрел без особого энтузиазма и пошёл искать шезлонг.
— Что привезли? — спросила Саша, кивая на пакет.
— А! — Лида просияла и с торжественным видом извлекла из пакета пластиковый контейнер. — Вот!
Саша посмотрела на контейнер. В контейнере была редька. Тёртая редька, судя по виду — просто тёртая и больше ничего.
— Редька? — переспросила Саша.
— Редька! — подтвердила Лида таким тоном, каким объявляют о сюрпризе. — Я буду делать корейский салат. Ну, почти корейский. Там ещё нужно морковь, у тебя есть? И соевый соус. И кунжутное масло, если есть. Ну, в крайнем случае, обычным обойдёмся.
Саша смотрела на контейнер с редькой.
— А мясо? — спросила она.
— Ну, ты же взяла? — Лида уже смотрела куда-то в сторону сада, прикидывая, куда повесить шляпу. — Я была уверена, что ты возьмёшь. Ты же всегда такое хорошее берёшь.
— А напитки?
— Ой, Саш, мы совсем закрутились. Там в посёлке же есть магазин, Коля может съездить, если что. Или у тебя есть что-нибудь?
Что-нибудь у Саши было. Всегда было — она держала в холодильнике лимонад, квас, воду. На всякий случай. На такой вот случай, как выяснилось.
Она стояла с контейнером редьки в руках и чувствовала, как внутри что-то тихо и окончательно переворачивается. Не взрывается — именно переворачивается, как страница, которую дочитал и больше не хочешь перечитывать.
— Лид, — сказала она.
— Что? — Лида уже шла к веранде.
— Вы на шашлыки с редькой приехали? — наглость золовки не знала границ, и Саша только сейчас, произнеся это вслух, поняла весь масштаб происходящего. — Без мяса, без напитков, с контейнером редьки?
Лида остановилась и обернулась с выражением лёгкого удивления — как человек, которому указывают на несущественную деталь.
— Ну почему сразу так? Я же говорю — салат буду делать. Это, между прочим, очень полезно. И вкусно. И мой вклад, если уж считать, ничуть не меньше твоего. Я с вечера готовила, натирала. Это, знаешь ли, труд.
— Труд? — удивилась Саша.
— Да! И вообще, шашлык — это банально. А я хочу чего-то нового. Ты попробуй сначала, а потом уже делай выводы.
Саша посмотрела на контейнер ещё раз. Потом — на Лиду в её соломенной шляпе. Потом — на Колю, который уже нашёл шезлонг и разворачивал его с видом человека, у которого всё идёт по плану.
— Лид, — сказала она спокойно. — Возьми свою редьку.
— Что?
— Возьми. Редьку. — Саша протянула контейнер. — Приготовь свой салат дома. У себя. Там, где у вас есть морковь и соевый соус, и кунжутное масло, и всё остальное.
Лида смотрела на неё как на человека, внезапно заговорившего на иностранном языке.
— Саша, ты что?
— Я тебя прошу уехать. Тебя и Колю.
— Но мы только приехали!
— Я знаю.
— Мясо же маринуется!
— Маринуется моё мясо. Которое я купила на свои деньги, в свой выходной. И я его съем сама. Или с людьми, которые приедут с чем-нибудь, кроме редьки.
Лида открыла рот, потом закрыла. Потом открыла снова.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Ну знаешь... — в голосе Лиды появились обиженные нотки. — Я не ожидала. Я думала, мы подруги.
— Подруги, — согласилась Саша, — не приезжают с пустыми руками раз за разом и не объясняют это особой ценностью своей тёртой редьки.
— Я привезла! Я старалась!
— Коля! — крикнула Саша.
Коля поднял голову от шезлонга.
— Вы уезжаете.
Коля посмотрел на жену. Жена смотрела на Сашу. В саду стояла тишина, только шмель гудел где-то в клематисе, деловитый и равнодушный ко всем человеческим разборкам.
Коля наконец, встал и начал складывать шезлонг.
Лида ещё несколько секунд стояла с видом человека, которому нанесли незаслуженную обиду, потом взяла свой контейнер, развернулась и пошла к машине. Уже у калитки обернулась:
— Я думала, ты нам рада. А ты изменилась, стала другой.
— Да, — согласилась Саша. — Другой.
Машина уехала. Саша постояла у забора, провожая её взглядом, потом вернулась в сад, поставила чайник, вытащила книжку и села в кресло. Мангал она разожгла через час — неспешно, с удовольствием, слушая, как трещат дрова и пахнет дымом. Мясо пожарила для себя одной и ела прямо у мангала, без тарелок и скатертей, просто на деревянной доске, с помидорами и хлебом.
Было хорошо.
Вечером позвонил Андрей. Они иногда разговаривали — не часто, как люди, которые прожили вместе много лет и в конце концов устали не друг от друга, а от несовпадения. Развод у них получился почти цивилизованным. Почти — потому что ничего в этом деле по-настоящему цивилизованным не бывает, всегда найдётся что-то, что болит.
— Как ты? — спросил Андрей.
— Хорошо. Сегодня выгнала твою сестру.
Пауза.
— Расскажи.
Саша рассказала — коротко, без украшений. Редька, соевый соус, «мой вклад ничуть не меньше». Андрей слушал молча, и она представляла его сидящим на подоконнике в своей квартире, как он всегда делал, когда говорил по телефону.
— Правильно, — сказал он, когда она закончила.
— Ты так думаешь?
— Я знаю. — В его голосе было что-то усталое и немного виноватое. — Лидка всю жизнь такая. Думает, что её присутствие — это уже подарок. Что если она удостоила тебя своим вниманием, ты должна быть счастлива и обеспечить всё остальное.
— Почему ты мне раньше не говорил?
— Потому что это моя сестра, и я... — он помолчал. — Не знаю. Привык, наверное. Когда человек всегда такой, перестаёшь замечать.
— Она сказала, что я стала другой.
— Ты стала собой, — сказал Андрей, и это прозвучало неожиданно точно — так точно, что Саша на секунду почувствовала укол чего-то похожего на сожаление: что эту точность он нашёл только сейчас, когда она ему уже не нужна была. — С Лидкой только так и надо. Если не обозначить границу, она будет приезжать с редькой до конца жизни и объяснять тебе, почему это честный вклад.
— Она обиделась.
— Это пройдёт. — Пауза. — Или не пройдёт. Это её дело.
Саша сидела на веранде. За забором шелестели берёзы, в соседнем участке лаяла собака. Небо над садом было тёмно-синим, почти чёрным у горизонта и чуть светлее в зените — не ночным ещё, но уже не вечерним.
— Андрей, — сказала она.
— Что?
— Ты думаешь, я жёсткая?
Он помолчал. Она знала, что он думает — всегда немного дольше, чем нужно, и это иногда раздражало её в браке, а сейчас почему-то казалось правильным.
— Нет, — сказал он наконец. — Я думаю, ты наконец-то перестала быть удобной. Это не жёсткость. Это нормально.
Они ещё немного поговорили — ни о чём конкретном, о том, как идут дела, о том, что осень, кажется, будет ранней. Потом попрощались, и Саша ещё долго сидела с телефоном в руке, слушая тишину сада.
Она думала о том, как странно устроена жизнь: иногда нужно, чтобы человек привёз контейнер редьки, чтобы ты наконец увидела то, что копилось годами. Не в редьке дело, конечно. Дело в том, что за редькой стояло — в этой уверенности, что Сашино время, Сашины деньги, Сашины усилия существуют как бы сами по себе, как природный ресурс, которым можно пользоваться без разрешения и без благодарности, потому что он просто есть и никуда не денется.
Денется. Ещё как денется.
Клематис у забора качался на лёгком ветру — белый в темноте, почти светящийся. Саша посадила его весной, сразу после того, как подписала документы о разводе, в один из первых дней, когда она была здесь совсем одна и ещё не знала, хорошо это или плохо. Оказалось — хорошо. Не сразу, не вдруг, но хорошо.
Она встала, убрала со стола доску и нож, погасила свет на веранде и пошла в дом.
Завтра надо было прополоть грядки и посмотреть, что там с водопроводной трубой — соседка говорила, что у неё подтекает. Надо было позвонить мастеру, договориться, прикинуть, сколько займёт.
Дача досталась ей по справедливости.
Она это знала с самого начала. Просто теперь ощущала это немного по-другому — не как факт раздела имущества, а как что-то большее. Как право на собственную жизнь, которая идёт так, как она выбирает. Со своим мясом, своим мангалом, своим клематисом у забора.
И без чужой редьки — это, пожалуй, тоже было немаловажно.