В 1856 году восемнадцатилетний лондонский студент Уильям Генри Перкин, ученик Королевского химического колледжа, проводил на каникулах эксперимент в домашней лаборатории. Он пытался синтезировать хинин — лекарство от малярии, в котором Европа отчаянно нуждалась. Вместо белого кристаллического порошка он получил чёрную липкую массу. Промывая колбу спиртом, Перкин заметил, что раствор окрасился в яркий фиолетовый цвет. Он опустил в колбу кусочек шёлка — ткань мгновенно впитала цвет и не выцвела после стирки и пребывания на солнце.
Этот домашний эксперимент изменил мир. До Перкина цвет был привилегией. Пурпур, цвет императоров и епископов, добывали из желёз средиземноморских моллюсков — на один грамм красителя требовались тысячи раковин. Красный давала кошениль — насекомые, жившие на кактусах в далёкой Мексике. Синий — индиго, ради которого британцы превратили Индию в плантацию. Яркие цвета стоили безумных денег, и носить их могли только те, у кого этих денег было в избытке. Простолюдины довольствовались серым, коричневым, выцветшим синим — дешёвыми растительными красителями, которые линяли после первой же стирки.
Перкин понял, что держит в руках не просто краситель, а золотую жилу. Пурпур, доступный только королям, теперь можно варить в чанах из каменноугольной смолы — отхода газового производства, которого было навалом на каждом заводе. Он взял патент, уговорил отца и брата вложить деньги и в 1857 году открыл фабрику в Гринфорде. Его краситель назвали мовеином — от французского mauve, мальва.
Мовеин мгновенно вошёл в моду. Королева Виктория появилась на публике в сиреневом платье. Императрица Евгения, законодательница парижских вкусов, объявила, что фиолетовый — её любимый цвет. Лондон и Париж охватила "малиновая лихорадка". Журналы печатали карикатуры на дам, утопающих в сиреневых оборках. Но главное случилось не в высшем свете, а там, где о высшем свете только мечтали.
Фабрики Перкина и его последователей выбрасывали на рынок рулоны ткани, окрашенной в цвета, которые раньше были недоступны ни одной горничной. Ярко-фиолетовый, кислотно-зелёный, электрик-синий, фуксия — всё это теперь можно было купить за несколько пенсов. Модистки, продавщицы, фабричные работницы, вчерашние крестьянки, одевшиеся в городское платье, щеголяли в оттенках, которые ещё поколение назад носили только аристократки.
Буржуазия пришла в ужас. Мемуары конца XIX века полны жалоб на "анилиновых попугаев", заполонивших улицы. Критики писали, что синтетические цвета "кричат", "режут глаз", "оскорбляют хороший вкус". В этом классовом осуждении была доля истины: первые синтетические красители действительно часто давали резкие, неестественные оттенки, а дешёвые ткани линяли, оставляя на теле ядовитые разводы. Но главным было другое. Цвет перестал быть маркером статуса. Если любая швея может надеть ярко-зелёный шарф, значит, надо искать новые способы отличаться. Так родился "хороший вкус" как умение выбирать сдержанные, приглушённые, "натуральные" тона — те, что недоступны массовому производству.
Пока англичане спорили о вкусе, немцы строили индустрию. Уже к 1860-м годам концерны BASF, Hoechst и Bayer развернули систематическое изучение анилинов и нафтолов. К 1890-м Германия доминировала на мировом рынке красителей, поставляя насыщенные зелёные, синие, красные, которых природа никогда не создавала. Химия цвета стала крупнотоннажным производством, а лаборатории задавали моду не хуже парижских Домов.
К 1900 году мир окончательно перекрасился. Витрины магазинов слепили неоном. Афиши театров кричали пурпуром и киноварью. Упаковка товаров впервые стала цветной и броской. Родилось современное понятие "дурного вкуса" — не только как эстетической, но и как классовой категории. Слишком яркий, слишком кричащий цвет выдавал в человеке выскочку, того, кто не знает своего места.
Сегодня любой неоновый шарф, кислотно-зелёная куртка или фуксиевые джинсы обязаны своим существованием лаборатории, где в 1856 году студент помешивал в колбе каменноугольную смолу. Перкин, умерший в 1907 году миллионером, вряд ли подозревал, что его случайное открытие не только подарит цвет миллионам, но и заставит миллионы же спорить о том, какой цвет "правильный". Химия сделала цвет доступным, но вместе с ним подарила нам вечный классовый конфликт: как выглядеть так, чтобы никто не заподозрил, что ты носишь синтетику.