Катя сидела на кухне у тети Нины и смотрела, как та наливает компот в большую кружку. За окном шумел дождь, на балконе сохло белье, пахло пирогами и старым деревом.
— Ты чего молчишь? — тетя Нина поставила кружку перед Катей. — Я тебе дело говорю.
— Теть Нин, ну как я разведусь? — Катя взяла кружку, сразу поставила обратно. — Мы же только два года. И ипотека. И ремонт еще не доделали.
— А ты дальше слушай. — Тетя Нина села напротив, сложила руки на столе. — Я вчера на рынке твою свекровь встретила. Она с соседкой говорила, думала, никто не слышит. Хвалилась, что квартиру ваш Дима на мать оформил. Мол, пока Катька не знает, а как узнает — поздно будет.
Катя смотрела на тетку и не понимала.
— Как оформил? Какую квартиру? Мы же сним снимаем.
— Эх ты, — тетя Нина вздохнула. — Квартиру, которую его бабка оставила. В центре. Двушка. Он в наследство вступил полгода назад и сразу на мать переписал. Чтобы, немалый, совместно нажитым не считалось. Чтобы ты, если что, без ничего осталась.
— Теть Нин, вы ошиблись. Димка бы мне сказал. Мы же всё вместе решаем.
— Вместе, — тетя Нина поджала губы. — Сходи в Росреестр, проверь. Я тебе адрес скажу. А потом приходи, будем думать.
Катя ушла от тетки в полдесятого. Дождь кончился, на асфальте блестели лужи. Она шла и уговаривала себя не верить. Тетка старая, вечно всё перепутает. Мало ли кто на рынке трепался. Димка не такой.
Дома Дима смотрел телевизор, ел бутерброд с колбасой.
— Где была? — спросил, не отрываясь от экрана.
— У тети Нины.
— Опять она тебя учит? — Дима хмыкнул. — Слушала бы ты ее поменьше.
Катя разделась, прошла в комнату. Села на диван рядом с ним.
— Дим, а какая квартира? От бабушки, в центре? Ты вступал?
Он замер. Рука с бутербродом остановилась.
— Ты откуда знаешь?
— : да? — Катя смотрела на него. — Ты вступил? И мне не сказал?
— Ну, Кать, я хотел потом. Там ремонт нужен, я думал...
— А на мать зачем переписал? — перебила Катя. Голос задрожал. — Чтобы я не претендовала?
Дима положил бутерброд, выключил телевизор. Повернулся к ней.
— Слушай, это моя квартира. Моей бабушки. Я имею право делать что хочу.
— Мы же муж и жена. У нас ипотека общая. Я полгода на двух работах пахала, чтобы ремонт в этой съемной сделать. А ты квартиру на мать оформляешь? За моей спиной?
— Кать, не драматизируй. Это просто бумажки. Мама поживет немного, а потом нам отпишет.
— Поживет? — Катя встала. — Твоя мать в своем доме живет, в трех комнатах. Зачем ей наша квартира?
— Не наша, а моя, — Дима тоже встал. — И хватит орать. Я устал, между прочим.
Он ушел в ванную, громко хлопнул дверью. Катя осталась стоять посреди комнаты.
Утром она пошла в Росреестр. Очередь, окошки, равнодушные лица. Через два часа ей дали выписку. В графе «собственник» стояло: Нина Петровна, 1948 года рождения. Свекровь.
Катя вышла на улицу, села на лавочку. Солнце светило, мимо ходили люди с детьми, с мороженым. А она сидела и смотрела в одну точку.
Вечером она спросила у Димы спокойно, без крика:
— Зачем?
Он вздыхал, отводил глаза, говорил про маму, про доверие, про то, что Катя все равно чужая в их семье.
— Чужая? — переспросила Катя. — Я два года с тобой, ипотеку плачу, готовлю, стираю, с твоей матерью каждые выходные сижу. И я чужая?
— Мать сказала, что ты на квартиру можешь позариться. Вы, бабы, такие. А я маму не могу ослушаться.
Катя молчала долго. Потом встала и пошла на кухню. Достала телефон, набрала тетю Нину.
— Теть Нин, вы вчера правы были. Я завтра приду, ладно?
— Приходи, дочка. Я пирогов напекла.
Тетя Нина встретила её у порога, обняла крепко, повела на кухню.
— Ты ешь сначала. Потом говорить будем.
Катя ела пирог, пила компот и молчала. Тетя Нина сидела напротив, смотрела, вздыхала.
— Теть Нин, я не знаю, что делать, — сказала Катя, отодвигая тарелку. — Он меня чужой считает. Я для него никто.
— А ты у него спроси прямо. Или ты, или мама. Пусть выбирает.
— Спрашивала. Он молчит. Или говорит, что я сама виновата.
— Так, — тетя Нина встала, подошла к плите, выключила газ. — Слушай меня. Я тебе вчера одно сказала, сегодня другое скажу. У меня подруга есть, адвокат хороший. Она таким, как ты, помогает. Сходи к ней, пусть посчитает, что тебе при разводе положено. Ипотеку вы вместе брали? серьёзный, половина твоя. А квартиру эту, бабушкину, она не делит, она не ваша. Но ты хоть с ипотеки слезешь.
— Теть Нин, я не знаю... Может, еще потерпеть? Вдруг наладится?
— Наладится? — тетя Нина покачала головой. — Дочка, он тебя предал. За спиной у тебя квартиру переписал. Что дальше будет? Кредиты на тебя навешает? Долги? Разводись, пока детей нет. Потом поздно будет.
Катя заплакала. Тихо, в ладошку, чтобы тетка не видела. Но тетка видела. Подошла, обняла, погладила по голове.
— Поплачь, дочка. Поплачь. А завтра к адвокату пойдем. Вместе пойдем.
Адвокат, Ирина Викторовна, оказалась женщиной лет пятидесяти, быстрой, четкой, в очках с тонкой оправой. Она слушала Катю, кивала, записывала.
— Ситуация стандартная, — сказала она, когда Катя закончила. — Муж переписал имущество, чтобы не делить. Это, знаете, часто бывает. Но у вас есть хороший шанс.
— Какой? — Катя вытерла глаза.
— Ипотека. Она оформлена на вас двоих, вы платили вместе. внушительный, при разводе суд поделит и квартиру съемную, и долг. т.е. он должен будет либо выплатить вам половину того, что вы уже вложили, либо квартиру продавать и долги делить. А ему это невыгодно. Потому что у него нет таких денег.
— А если он откажется?
— Тогда суд обяжет. Но вы готовы к войне?
Катя посмотрела на тетю Нину. Тетя Нина кивнула.
— Готова, — сказала Катя.
Домой она вернулась поздно. Дима сидел в телефоне, даже не обернулся.
— Где была? — спросил вяло.
— У адвоката, — ответила Катя. Раздеваясь, повесила куртку в шкаф.
Дима поднял голову.
— Чего?
— Того. Подаю на разрыв брака. И на раздел имущества. Ипотека общая — будем делить.
Он вскочил с дивана.
— Ты с ума сошла? Какая ипотека? Ты что, квартиру мою захотела?
— Твою квартиру не захотела. Она твоя, мне не нужна. А ипотека — наша. И съемная квартира — наша. Ты думал, я молчать буду?
Дима побледнел. Потом покраснел.
— Ты ничего не получишь. Я маме позвоню, она все решит.
— Звони, — Катя прошла в спальню, достала чемодан. — Я пока у тети Нины поживу. А через суд встретимся.
Она собирала вещи быстро, не глядя на него. Дима стоял в дверях, мешал, переминался с ноги на ногу.
— Кать, может, не надо? Давай поговорим.
— О чем? О том, что я чужая? О том, что ты квартиру за моей спиной переписал? Мы уже говорили.
— Я маме скажу, чтоб отписала обратно. Честно.
Катя остановилась. Посмотрела на него долго, внимательно.
— Дима, а ты сам-то понял, что сказал? Ты у мамы разрешения спрашиваешь. Ты без нее ничего не можешь. А мне муж нужен, а не маменькин сынок.
Она застегнула чемодан, подняла его.
— Я ухожу. Документы тебе пришлют.
— Кать, погоди...
Она вышла, не обернулась.
У тети Нины прожила две недели. За это время Ирина Викторовна подготовила иск, нашла все платежки по ипотеке, насчитала сумму, которую Дима должен был выплатить.
Дима звонил каждый день. То просил прощения, то угрожал, то плакал в трубку. Катя слушала и молчала.
А потом пришел ответ от свекрови. Не лично, через Диму. Передала, что Катя — неблагодарная тварь, что они её пригрели, а она квартиру захотела. И что ничего она не получит.
— Передай своей маме, сказала Катя в трубку, что я не квартиру хочу. Я хочу, чтоб справедливость была. И она будет.
Суд назначили на октябрь. Катя готовилась, собирала документы, ходила к Ирине Викторовне. Тетя Нина поддерживала, кормила пирогами, не давала раскисать.
— Ты сильная, — говорила она. — Ты справишься. Не такие ломались.
В день суда Катя надела строгий костюм, который купила еще на свадьбу. Встала рано, долго собиралась. Тетя Нина хотела пойти с ней, но Катя отказалась.
— Сама, теть Нин. Я сама.
В зале суда сидел Дима, его мать, адвокат с их стороны. Нина Петровна, свекровь, смотрела на Катю волком, шептала что-то сыну.
Судья, женщина лет сорока, уставшая, с очками на носу, слушала обе стороны. Ирина Викторовна говорила четко, по делу. Адвокат Димы путался, ссылался на то, что квартира не совместная, что Катя сама виновата.
— У меня вопрос к ответчику, — судья посмотрела на Диму. — Вы признаете, что ипотечный кредит оформлен на вас обоих и выплачивался из общего бюджета?
Дима покосился на мать. Та кивнула.
— Признаю, — буркнул он.
— Исковые требования истицы удовлетворить частично, — судья сняла очки. — Обязать ответчика выплатить истице половину средств, вложенных в погашение ипотеки за период брака. В остальной части иска отказать.
Катя выдохнула. Ирина Викторовна сжала её руку под столом.
— Это победа, — шепнула она.
Свекровь вскочила, замахала руками, заговорила громко, но судья постучала молоточком, и их адвокат быстро усадил Нину Петровну на место.
На выходе из суда Дима догнал Катю.
— Кать, ты довольна? Деньги получишь и успокоишься?
Она остановилась. Посмотрела на него. Обычный мужик, в мятой рубашке, с испуганными глазами. Рядом маячила свекровь, ждала, дергала его за рукав.
— Дим, я не за деньгами пришла. Я за собой. Ты меня предал, а я себя нашла. Спасибо тебе за это.
Она развернулась и пошла к выходу. На улице светило солнце, хотя уже был октябрь. Тетя Нина ждала на лавочке у входа, увидела Катю, вскочила.
— Ну что?
— Выиграли, теть Нин.
Они обнялись прямо посреди улицы. Тетя Нина пахла пирогами и старостью, и это был самый родной запах на свете.
— Пойдем домой, — сказала тетя Нина. — Я там щи сварила.
— Нет, теть Нин. Я к себе поеду. Вещи заберу, которые остались. И к вам вернусь. Насовсем.
— Ну поехали, — тетя Нина взяла её под руку. — Вместе поедем.
Димы дома не было. Катя собрала остатки вещей быстро, без слез. На кухне, на столе, лежала открытка, которую они с Димой купили на годовщину, но так и не подписали. Катя посмотрела на неё, положила обратно.
В дверь позвонили. Она открыла — на пороге стояла свекровь. Одна, без Димы.
— Зашла попрощаться, — сказала Нина Петровна. — Думала, может, поговорим по-человечески.
— О чем нам говорить? — Катя взялась за дверь.
— Ты не думай, я не со зла. Я за сына боялась. Вы, молодые, сейчас такие... разведетесь, квартиру отберете. А он у меня один.
— Нина Петровна, вы сына своего не уважаете. Вы думаете, он без вас не справится. А он мужик взрослый. Или вы его таким сделали.
Свекровь дернулась, хотела что-то сказать, но Катя остановила её жестом.
— Идите. Не надо нам больше встречаться.
Она закрыла дверь. Постояла минуту, слушая, как за дверью стихают шаги. Потом взяла сумку, оглянулась в последний раз и вышла.
Тетя Нина ждала во дворе, сидела на той же лавочке, где Катя плакала месяц назад.
— Ну всё? — спросила она.
— Всё, теть Нин.
— Поехали.
Они сели в старый теткин автомобиль, который та водила еще с девяностых. Мотор зачихал, завелся. Тетя Нина вырулила со двора.
— Теть Нин, — спросила Катя, глядя в окно. — А как вы догадались тогда? На рынке? Что она не просто так треплется?
— Опыт, дочка. Я сама через такое прошла. Только у меня детей двое уже было, когда муж квартиру на мать переписал. И уйти боялась, и оставаться сил не было. Всю жизнь промаялась. А тебе повезло. Вовремя узнала. Вовремя ушла.
Катя молчала. Смотрела, как за окном проплывают дома, деревья, люди.
— Я тебя не подведу, теть Нин, — сказала она тихо.
— Знаю, дочка. Ты себя не подведи.
Они въехали во двор теткиного дома. На балконе сушилось белье, пахло осенью и жизнью. Катя вышла из машины, взяла сумку и пошла к подъезду. Тетя Нина шла следом, чуть прихрамывая.
— Теть Нин, — обернулась Катя. — Спасибо вам.
— За что, глупая?
— За то, что сказали тогда. Разводись, пока детей нет.
Тетя Нина махнула рукой.
— Иди давай. Пироги стынут.
Катя улыбнулась и вошла в подъезд.