Коля был человеком верующим. Не просто «ну, свечку поставлю на Пасху», а по-настоящему: с правилами, с уставом, с толстенной книгой «Всё о подготовке к исповеди», которую он читал на ночь вместо детектива.
Главной проблемой Коли было то, что веру он воспринимал как сложную налоговую декларацию. Он свято верил, что если он всё исполнит правильно, по пунктам, то Бог, как строгий бухгалтер, поставит ему галочку: «Коля — молодец, пропуск в Рай действителен».
Особенно это касалось исповеди. Для Коли это был экзамен. Он приходил с целым списком, исписанным мелким почерком. Пункт 1, пункт 2, подпункт «а».
— Господи, прости меня, — шептал Коля, кося глазом в бумажку. — В среду, в 18:45, я осудил тёщу, но она действительно неправа. В четверг, в 9:15, я позавидовал сослуживцу, у него новая машина, но она неэкологичная, так что это даже не грех, а… Ладно, запишем. В пятницу объелся, но это же были постные голубцы, они разрешены…
Стоявший рядом в очереди на исповедь дед Василий, который вообще никогда ничего не писал, а просто вздыхал и говорил: «Батюшка, чадушко, я старый пень, нагрешил за год — топором не перерубить, прости Христа ради», — косился на Колю с уважением и ужасом.
— Документы сдавать пришёл? — как-то спросил он.
— Готовлюсь, — строго ответил Коля. — Исповедь должна быть обдуманной.
И вот настал Великий пост. Коля решил, что этот пост будет рекордным по святости. Он составил график: молитва — 40 минут, поклоны — 50, чтение Писания — 20 страниц, воздержание в еде — сухоядение (но с оговоркой, если мама суп сварит, то можно чуть-чуть, из вежливости).
К середине поста Коля был похож на натянутую струну. Он ходил по офису мрачнее тучи. Когда коллеги позвали его в столовую на чай с плюшками, Коля поднял палец вверх и изрёк:
— Нет. Я творю молитву Иисусову. А вы тут со своим печеньем будете меня искушать?
Коллега Петров, жующий это печенье, поперхнулся и решил, что Колю бесы дразнят. А Коля чувствовал себя воином Христовым.
В пятницу на пятой неделе поста Коля пришёл в храм. В очереди к священнику стояло человек десять. Коля занял стратегическую позицию, достал свой «свиток» и начал репетировать. Он решил, что сегодня скажет всё особенно проникновенно, чтобы батюшка прослезился.
Вдруг дверь храма распахнулась. Влетела запыхавшаяся старушка, баба Маня, вся в платочках и с огромной авоськой, из которой торчал батон.
Она подбежала к свёчному ящику:
— Девоньки, батюшка тут? Исповедаться мне надо! Срочно!
— Очередь, бабуля, вон, — махнули рукой.
Баба Маня окинула взглядом очередь. Подошла к Коле, который бормотал себе под нос: «...также согрешил объедением, но в пост это было всего два раза, и то не специально...»
— Сынок, ты последний? — спросила она.
— Я готовлюсь к Таинству, — сухо ответил Коля, не отрываясь от бумажки. — Да, очередь за мной.
Баба Маня вздохнула, встала за ним и начала громко шептать:
— Господи, прости меня, окаянную. Опять на рынке с тётей Зиной поцапалась. Она говорила, что помидоры по 200, а они по 180, а я сказала, что у неё совести нет... Ой, грешна. И внучку опять в храм не довела, уроки учить заставила. Прости, Господи.
Коля аж передёрнуло. Какая самодеятельность? Где система? Где глубина? Так нельзя!
Подошла очередь Коли. Он вышел к аналою, встал на колени, расправил листок, набрал в грудь воздуха и начал:
— Отче, я согрешил... — тут он сделал пафосную паузу. — Гордостью. Тщеславием. Унынием. Чревоугодием в пост. А также, согласно 14-му пункту моих записей, проявил малодушие в споре с начальником, хотя он был не прав, но я не настоял на своём, и это тоже грех, ибо я должен был явить правду...
Он говорил минут пять. Священник, уставший после службы, слушал, слушал, а потом вдруг поднял руку.
— Коля, стой. Погоди.
Коля замер с открытым ртом.
— Коля, а ты эту бабушку, что за тобой стоит, заметил?
— Эм... Ну да, — растерялся Коля. — Она за мной.
— А что у неё в руках?
— Авоська. Батон там торчит... — Коля начал подозревать, что его экзамен пошёл не по плану.
— А ей, Коля, 85 лет. У неё ноги больные. У неё авоська тяжёлая. И она сейчас стоит там уже полчаса, потому что ты тут читаешь свою диссертацию. И ты, считающий себя великим постником, даже не подумал взять у неё эту сумку и поставить на лавку. Даже не обернулся.
Коля покраснел так, что стал одного цвета с пасхальными яйцами.
— Так я же... я же исповедовался... Готовился... — промямлил он.
— Коля, — вздохнул батюшка. — Ты думаешь, Богу твой список нужен? Он и так всё знает. Ему твоё сердце нужно. А сердце у тебя сейчас занято бумажкой. Иди-ка ты, возьми у бабы Мани сумку, проводи её до лавочки, а потом приходи. Исповедь отложим. Потому что вера без дел мертва, но главное дело — это просто человека заметить.
Коля вышел из-за аналоя, подошёл к бабе Мане, взял у неё сумку (она ахнула от неожиданности) и усадил на скамейку.
— Спаси Христос, сынок, — прошамкала она. — А я уж думала, ты так и будешь стоять, как свечка, пока не упадёшь.
В тот день Коля первый раз в жизни исповедовался без бумажки. И первый раз понял, что Бог — это не бухгалтерия, а любовь. Которая иногда выглядит просто как бабушкина авоська с батоном.