РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Июль в тот год стоял знойный, душный, без единого дождя.
С утра солнце выползало из-за леса багровым шаром и сразу начинало печь немилосердно, наливая небо белесой мглой.
К полудню воздух плавился, дрожал над стерней, и даже птицы замолкали, попрятавшись в тень.
Трава у дорог пожухла, побурела, листья на берёзах повисли вялые, безжизненные, и только колосья в полях наливались, тяжелели, клонились к земле под собственной тяжестью — пора было жать.
Вся деревня высыпала в поле. Страда — время святое, тут уж не до сплетен, не до разборок.
Работали от зари до зари, ломали спины, но радовались: хлеб уродился на славу.
Бабы вязали снопы, мужики таскали их к телегам, ребятишки подбирали колоски, чтоб ни зёрнышка не пропало.
И над всем этим стоял запах свежескошенной пшеницы — густой, терпкий, чуть сладковатый, запах жизни и труда.
Ада тоже вышла в поле.
Оставить Надю пришлось на Матрёну — крестная согласилась без разговоров, только рукой махнула: "Иди, работай.
За дитём пригляжу, не впервой".
Ада уходила затемно, когда роса ещё лежала на траве, и возвращалась затемно, когда роса уже выпадала снова.
Руки её были стёрты в кровь, спина не разгибалась, но она не жаловалась.
Знала: каждый заработанный грош пойдёт Наде. На молоко, на одежонку, на жизнь.
Работа спасала.
В работе мысли затихали, боль притуплялась. Только иногда, нагибаясь за очередным снопом, Ада ловила себя на том, что смотрит вдаль, туда, где за лесом дорога на город, и думает: вернулся ли Глеб? Как там его дела?
Но сразу же одёргивала себя: нечего думать. Не твоё.
А сплетни не смолкали.
В поле, где все рядом, где не спрячешься, они текли непрерывным ручьём, ядовитым, липким, как патока.
— Глянь-ка, наша мадама тоже жать вышла, — шипела Зинка-почтарка, косясь на Аду.
— И не совестно ей среди людей? Дитё у неё, говорят, от самого Волховского.
А он, слышь, в городе. Может, и не вернётся вовсе. Бросил её, как и следовало.
— А чего ей совеститься? — подхватывала Манька-скотница, утирая пот рукавом. — Она своё дело знает.
Мужиков окручивать.
Вон, гляди, как на неё наши-то пялятся.
И правда, мужики пялились
. Ада за лето раздобрела, округлилась, исчезла та болезненная худоба, что была зимой.
Грудь налилась молоком, бёдра стали круче, и в каждом движении её появилась та особая, материнская плавность, что притягивает взгляды. К тому же она была одна, без мужика, а значит — доступная.
По мнению деревенских мужиков, доступная.
Сначала были только взгляды. Липкие, раздевающие, скользящие по телу, когда она нагибалась за снопом.
Ада чувствовала их кожей, но молчала, делала вид, что не замечает.
Потом пошли разговоры.
— Эй, краля, — окликнул её как-то Петька Кривой, мужик лет сорока, давно вдовый, с дурной славой, — а чего одна-то маешься?
Давай подсоблю. Вечером, может, посидим, поговорим.
Ада промолчала, отошла в сторону. Петька засмеялся вслед, что-то сказал товарищам, и те загоготали.
Через день, когда Ада вязала снопы на краю поля, к ней подошёл Степан, мужик женатый, но известный тем, что к чужим бабам шляется.
Подошёл сзади, неожиданно, и, когда она нагнулась, шлёпнул ладонью по заду.
Ада выпрямилась, как ужаленная, обернулась. Степан стоял, скалился, руки в боки.
— Чего лупоглазишь? — хохотнул он. — Потрогать нельзя, что ли?
Не баба, что ль?
— Не смей, — выдохнула Ада, и голос её дрожал от ярости. — Не смей трогать.
— Ой, какие мы нежные, — протянул Степан.
— А с Волховским, значит, можно было? Он тебя трогал?
Ещё как трогал, вон дитё нарожала. А я чем хуже?
Он шагнул ближе, схватил её за локоть.
Ада рванулась, выдернула руку, и в глазах её было столько ненависти, что Степан отшатнулся.
— Убью, — тихо сказала она. — Тронешь ещё раз — убью.
Ножом пырну. У меня дитё, мне терять нечего.
Степан смотрел на неё и видел: не шутит. Сказала — сделает. Попятился, сплюнул под ноги и ушёл, бросив на прощание:
— Дура. Подумаешь, цаца.
Ада стояла, тяжело дыша, и ждала, когда перестанут дрожать руки. Потом снова нагнулась за снопом. Работать надо. День только начался.
Вечером у колодца её окружили бабы. Зинка, Манька, ещё несколько. Стояли стеной, не пускали к воде.
— Ты чего это, — зашипела Зинка, — мужиков наших с толку сбиваешь? Степан, говорят, к тебе приставал, а ты ему отказала?
Или не отказала? Может, сама напросилась, а теперь строишь из себя?
— Я никого не сбиваю, — устало ответила Ада. — Пустите к воде. Надя ждёт.
— Подумаешь, Надя, — скривилась Манька. — Такая же вырастет, как мать. Блудница.
Ада замерла. Медленно перевела взгляд на Маньку.
В глазах её было что-то такое, от чего Манька попятилась.
— Ещё раз, — тихо, очень тихо сказала Ада, — ещё раз про мою дочь хоть слово...
Я тебя, Манька, у колодца этого утоплю. Не посмотрю, что ты толстая.
Поняла?
Манька побледнела, открыла рот, но ничего не сказала.
Бабы расступились.
Ада набрала воды и ушла, не оборачиваясь.
Шла по тёмной улице, и в ушах шумело. Ведро плескалось, обливая ноги, но она не замечала.
Думала только об одном: как же тяжело, как невыносимо тяжело жить среди зверей. И как хорошо, что Надя ещё маленькая, ничего не понимает, не слышит этих слов.
Дома Матрёна встретила её на пороге, прижала палец к губам:
— Тсс... Уснула. Намаялась за день. Ты как, дочка?
— Нормально, — соврала Ада, ставя ведро. — Спасибо тебе, Матрёна. Без тебя я б пропала.
— Брось, — отмахнулась крестная. — Ты крепкая. Выдюжишь. А эти... — она махнула рукой в сторону деревни, — тьфу на них. Собаки лают — ветер носит.
Ада обняла её, уткнулась лицом в плечо.
И вдруг разрыдалась — впервые за долгие месяцы. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали.
Матрёна гладила её по голове и шептала:
— Плачь, дочка, плачь. Слезами горе выходит. Поплачь — и легче станет.
Ада плакала, а за окном догорал закат.
Огромное красное солнце садилось за лесом, окрашивая небо в багровые тона. Длинные тени легли на землю, и в этих тенях чудилось что-то зловещее, предупреждающее. Где-то далеко закричала ночная птица, и крик её был резок и тревожен.
Надя спала в люльке, посапывала, сжимая кулачки.
Ада подошла, поправила одеяльце, долго смотрела на дочь.
Потом вытерла слёзы, зажгла лампадку перед иконой и села за штопку — завтра снова в поле, надо готовить одежду.
Ночью ей приснился Глеб.
Будто стоит он на мельнице, смотрит на воду, а вода в реке красная, как кровь.
Он оборачивается, и лицо у него чужое, незнакомое. Говорит что-то, но слов не разобрать. Ада проснулась в холодном поту, долго лежала, глядя в потолок, и слушала, как тикают ходики на стене.
— Господи, — прошептала она, — зачем ты мне его послал? За что мне это?
Ответа не было. Только ветер шуршал за окном да где-то далеко брехала собака.
Утром она снова ушла в поле. День был таким же знойным, как предыдущие. Солнце палило немилосердно, воздух дрожал, и даже ветер, редкий гость в это лето, не приносил прохлады.
Ада жала, вязала снопы, и спина её ныла нестерпимо, но она не останавливалась.
К обеду к ней снова подошёл Петька Кривой.
Подошёл сзади, прижался всем телом, зашептал на ухо, обдавая перегаром:
— Пойдём, Ада, в лесок. Дело есть. Не пожалеешь.
Ада рванулась, вывернулась, отскочила в сторону.
— Отстань, Петька. Сказала же — не подходи.
— Ой, не ломайся, — он шагнул ближе, схватил её за руку выше локтя, сжал больно. — Волховскому можно было, а мне нет? Я чем хуже? Он, может, и не вернётся вовсе. А я здесь. И при деньгах.
— Пусти! — крикнула Ада, пытаясь вырваться. — Пусти, кому говорю!
Но Петька только сильнее сжал пальцы, потащил к леску. Вокруг, насколько хватало глаз, работали люди, но никто не оборачивался, никто не спешил на помощь. Привыкли. Или боялись связываться.
Ада закричала — громко, отчаянно, на весь лес:
— Помогите! Люди!
И вдруг Петька отдёрнул руку, словно обжёгся.
Ада обернулась и увидела: к ним бежал Глеб. Грязный, уставший, с дорожным мешком за плечами, но свой, живой, настоящий.
— Ты чего, гад, делаешь? — заорал он, налетая на Петьку. — Руки убрал, мразь!
Петька попятился, замахал руками:
— Да я ничего, Глеб, я пошутил только... Мы ж по-соседски...
— Пошёл вон, — рявкнул Глеб, замахиваясь. — Ещё раз увижу возле неё — убью. Понял?
Петька поджал хвост и удрал, только пятки засверкали. Глеб повернулся к Аде. Она стояла, прижимая руки к груди, и дрожала мелкой дрожью.
— Ты как? — спросил он, тяжело дыша. — Не тронул?
— Нет, — выдохнула она. — Ты вовремя. Откуда ты?
— С дороги прямо.
Он оглядел её, и глаза его потемнели. — Что тут без меня было? Они все такие?
Ада молчала, только смотрела на него, и в глазах её стояли слёзы. Не от страха — от облегчения.
Он вернулся. Он пришёл. Он защитил.
— Пойдём, — сказал Глеб тихо. — Провожу домой. Отдохни сегодня. Завтра разберёмся.
Они пошли через поле, мимо удивлённых, вытаращенных глаз, мимо шепчущихся баб, мимо мужиков, отводивших взгляды.
Шли молча, и только ветер, наконец-то поднявшийся к вечеру, шевелил колосья и нёс прохладу.
А у околицы их встретила Матрёна с Надей на руках.
Девочка увидела мать, заулыбалась, загукала, потянулась ручками.
Ада взяла её, прижала к себе, и вдруг почувствовала, как тяжёлый камень, что лежал на сердце весь этот месяц, чуть-чуть сдвинулся, ослаб.
Глеб смотрел на них и молчал. Потом сказал:
— Я в город ездил не зря. Рабочих нашёл, лес договорился. Мельница будет работать. И... я там ещё кое-что сделал.
Он полез за пазуху, достал бумагу, свёрнутую в трубку.
— Вот. Это в церкви взял. Разрешение на венчание. Если ты... если согласна.
Ада смотрела на бумагу, на его лицо, на дочь, и в голове у неё было пусто и звонко, как в церкви перед службой.
— Я не знаю, Глеб, — прошептала она. — Я не знаю.
— Ты подумай, — кивнул он. — Я подожду. Сколько надо — столько и подожду.
Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. А Ада стояла у калитки, прижимая к себе дочь, и смотрела, как заходящее солнце золотит верхушки деревьев, как розовеют облака, как зажигается первая вечерняя звезда.
— Что ж ты делаешь со мной, Глеб Волховский? — прошептала она. — Что ж ты делаешь?
Надя гулила, тянулась к яркому небу, и в этом гулении слышалось что-то радостное, светлое, обещающее. Может, и вправду всё наладится? Может, и можно простить?
Ада не знала. Но одно знала точно: она больше не одна. И это уже много. Очень много.
****
Август подкрался незаметно, вступив в свои права с тихой властностью зрелого мужа, уставшего от юношеской горячности.
Жара спала, но не ушла совсем — сменилась мягким, бархатистым теплом, которое обнимало землю, как заботливые руки.
Ночи стали длиннее, прохладнее, и по утрам на траве уже сверкала роса — густая, обильная, обещающая скорую осень.
Поля пожелтели, налились спелостью, и хлеба стояли стеной — тяжёлые колосья клонились к земле, просясь под серп. Рожь волновалась под ветром, как море, переливаясь золотом и медью, и в этом волнении было что-то величественное, древнее, как сама земля. Леса начинали потихоньку ронять первые жёлтые листья — пока ещё робко, по одному, но уже чувствовалось: лето пошло на убыль.
В садах поспевали яблоки, наливались соком, тяжелели, гнули ветки к земле. Пахло антоновкой, мёдом и той особой, предосенней горечью, от которой щемит сердце. Птицы собирались в стаи, пробовали голоса перед дальней дорогой, и по вечерам их перекличка звучала тревожно и сладко одновременно.
В доме на краю деревни Ада сидела у окна и смотрела на закат.
Надя спала в люльке, утомлённая дневными играми, и только изредка всхлипывала во сне, переживая что-то своё, младенческое.
Прошла уже неделя с того дня, как Глеб вернулся из города и принёс разрешение на венчание. Неделя раздумий, сомнений, бессонных ночей.
Он приходил каждый вечер.
Садился на завалинку, ждал, не торопил. Иногда помогал по хозяйству, иногда просто сидел молча, глядя, как она возится с Надей.
И в этом молчании было что-то такое, чего Ада не могла объяснить — покой, что ли?
Уверенность, что он никуда не денется, не исчезнет, как Матвей, не предаст?
Ада думала.
Вспоминала тот вечер в сарае — и сердце её сжималось от ужаса и боли.
Вспоминала, как он стоял на коленях у калитки и просил прощения. Вспоминала, как прибежал на её крик и чуть не убил Петьку. Вспоминала, как держал Надю в первую грозу — осторожно, бережно, словно величайшую драгоценность.
Люди в деревне гудели, как растревоженный улей.
Слух о том, что Глеб Волховский принёс разрешение на венчание, разнёсся мгновенно.
Бабы судачили у колодца, мужики хмурились, и только Матрёна ходила с гордо поднятой головой, словно это её дочь замуж выходит.
— Бог всё видит, — говорила она соседкам. — Он справедливый. Кто страдал — тот и будет вознаграждён.
— Вознаграждён? — фыркала Зинка. — За что? За блуд?
Да её в порошок стереть мало, а она — венчаться! Да Волховские из богатого дома, мать её, Варвара, ни в жисть не согласится!
— А ты у Варвары спросила? — огрызалась Матрёна. — Может, она уже и согласна.
Не твоего ума дело.
На самом деле Варвара Степановна не была согласна.
Когда Глеб объявил ей о своём решении, она сначала онемела, а потом зашлась в крике:
— Ты с ума сошёл! Опомнись! Девка гулящая, нищая, с выблядком на руках! Да над нами вся деревня смеяться будет!
Что люди скажут?
— А мне плевать, мать, — отрезал Глеб. — Я ей жизнь сломал.
Я её опозорил. Я отца её ребёнка.
И я на ней женюсь.
Хочешь ты того или нет.
Варвара Степановна упала на колени перед иконами, долго молилась, плакала, а наутро пошла к Аде.
Ада открыла дверь и обомлела.
На пороге стояла мать Глеба — статная, полная, в тёмном платье и белом платочке, с лицом, застывшим, как маска.
— Здравствуй, — сказала Варвара Степановна сухо. — Пустишь?
— Проходите, — растерялась Ада.
Варвара Степановна вошла, оглядела бедную обстановку, задержала взгляд на люльке с Надей.
Подошла, заглянула.
Девочка спала, поджав губки, и была похожа на Глеба — вылитая.
— Моя-то кровь, — тихо сказала Варвара Степановна, и в голосе её дрогнуло что-то. — Глаза его.
И брови.
Она долго смотрела на внучку, потом перевела взгляд на Аду.
— Сын сказал, жениться хочет. Ты что думаешь?
— Не знаю, — честно ответила Ада. — Боюсь.
— Чего боишься?
— Всего. Его боялась сначала. Теперь... теперь не знаю. Думаю.
Варвара Степановна села на лавку, вздохнула тяжело.
— Глеб у меня тяжёлый.
В отца пошёл. Норовистый, злой бывает. Но справедливый.
И если уж взял что в голову — не свернёшь. Я тебе не указ.
Не мать тебе, не свекровка пока. Но скажу одно: девка ты, вижу, не гулящая. Не верю я сплетням.
А дитё это... — она кивнула на люльку, — оно наше, Волховское. И я его не брошу. И тебя, если примешь нас, не брошу.
Ада слушала и не верила ушам. Мать Глеба, богатая, властная, пришла к ней — и говорит такие слова?
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам.
— Рано благодаришь, — отрезала Варвара Степановна. — Подумай хорошенько.
Свекровь я строгая, хозяйство большое, работай до седьмого пота. И люди... люди злы.
Затравят, если слабину дашь. Сдюжишь?
— Сдюжу, — твёрдо сказала Ада. — Я для дочери всё сдюжу.
Варвара Степановна посмотрела на неё долгим взглядом, потом кивнула.
— Ладно. Жди завтра. Сватов пришлю.
И ушла, оставив Аду в полном смятении.
На другой день пришли сваты — дальняя родня Волховских, степенные мужики с бородами. Принесли хлеб-соль, говорили положенные слова, пили чай с мёдом. Ада сидела, как во сне, кивала, отвечала, а в голове шумело.
Глеб пришёл вечером, сел рядом, взял её руку — осторожно, будто боялся спугнуть.
— Ну что? — спросил тихо.
— Не знаю, Глеб, — ответила Ада. — Страшно мне. И за Надю страшно, и за себя. Люди загрызут.
— Не дам, — жёстко сказал он. — Никому не дам.
Ты моя теперь. Вы мои.
— Я пока не твоя, — покачала головой Ада. — Но... я согласна. Попробуем.
Глеб закрыл глаза, выдохнул.
Потом притянул её к себе, обнял — крепко, но бережно.
Ада замерла сначала, но потом расслабилась, положила голову ему на плечо.
И впервые за долгие месяцы почувствовала себя защищённой.
Надя проснулась, заворочалась в люльке, закряхтела.
Глеб отпустил Аду, подошёл, взял дочь на руки.
Девочка посмотрела на него серьёзно, потом улыбнулась и ткнулась носом ему в щёку.
— Папка, — прошептал Глеб, и голос его дрогнул. — Я твой папка, дочка.
Ада смотрела на них, и сердце её таяло. Может, и вправду всё будет хорошо? Может, и можно начать сначала?
В деревне новость о сватовстве взорвала всё. Зинка бегала по улицам, размахивая руками, и кричала:
— Вы подумайте! Эту, подзаборную, в дом Волховских! Да что ж это деется? Срамота-то какая!
Лидка Кузнецова рыдала в голос, запершись в своей горнице, и грозилась то повеситься, то утопиться.
Отец её, кузнец Пахом, ходил мрачнее тучи и клялся, что Глебу это даром не пройдёт.
— Я ему покажу, как наших девок позорить! — гремел он в кабаке. — Он у меня попляшет!
Но Глеб не боялся.
Он пришёл к Пахому сам, без приглашения, и сказал коротко:
— Ты, Пахом, на меня зла не держи. Лидке я ничего не обещал.
А ссориться нам ни к чему. Ты кузнец хороший, мне на мельнице работа твоя нужна.
Давай мирно разойдёмся.
Пахом побагровел, хотел возразить, но Глеб смотрел так, что слова застряли в горле.
— Ладно, — буркнул он наконец. — Но смотри, Волховский. Обидишь девку ту — сам тебя найду.
И не посмотрю, что ты хозяин.
— Не обижу, — твёрдо сказал Глеб. — Слово даю.
И ушёл.
Варвара Степановна, скрепя сердце, занялась подготовкой к свадьбе. Достала из сундуков скатерти, полотенца, посуду — всё, что копилось годами для такого случая. Дом мыли, чистили, скребли — готовились принимать невестку.
Ада переехала к Волховским за неделю до венчания. Матрёна помогала собирать вещи, крестилась на углы, плакала тихонько.
— Смотри, дочка, — наказывала она, — будь умницей, свекровку уважай, мужа слушайся, но и себя не потеряй. Ты теперь мать, тебе дитя растить.
— Буду, Матрёна, — обещала Ада. — Ты не волнуйся. Я справлюсь.
Надя радовалась новой обстановке, новым лицам.
Варвара Степановна поначалу держалась строго, но внучка быстро растопила её сердце. Девочка тянулась к ней, улыбалась, гулила, и бабушка не выдержала — взяла на руки, прижала, заплакала.
— Кровиночка моя, — шептала она. — Волховская кровиночка.
Глеб смотрел на них и улыбался — впервые за много лет по-настоящему, светло.
За день до свадьбы случилось то, чего никто не ждал. Прискакал верховой из города, привёз бумагу: барин требовал Глеба к себе немедленно. Дело было важное, не терпящее отлагательства.
Глеб помрачнел, но делать нечего — надо ехать. Обнял Аду, поцеловал Надю в лобик, сказал:
— Я быстро. К вечеру вернусь. Свадьба завтра, как договорились.
И ускакал.
Ада смотрела ему вслед, и сердце её сжималось от нехорошего предчувствия. День тянулся бесконечно долго. Она помогала Варваре Степановне по хозяйству, нянчила Надю, но мысли были далеко — там, где Глеб скакал по пыльной дороге.
Вечером он не вернулся. Ни к вечеру, ни ночью. Ада не спала, сидела у окна, вглядываясь в темноту. Варвара Степановна тоже не ложилась, металась по дому, шептала молитвы.
Наутро, когда уже и свадьба должна была состояться, прискакал посыльный. Глеб в городе — задержали. Барин велел остаться, дела какие-то. Вернётся через три дня.
Варвара Степановна всплеснула руками, заголосила. Ада стояла, бледная, и кусала губы, чтобы не разреветься.
— Ничего, — сказала она наконец. — Подождём. Три дня не вечность.
Но в душе её поселилась тревога. Слишком часто в последнее время всё было хорошо, чтобы не случилось беды. Слишком гладко. Ада знала: жизнь не любит гладкости.
Она вышла на крыльцо, посмотрела на небо. Оно было высокое, синее, с редкими белыми облаками. Солнце поднималось над лесом, золотило верхушки деревьев. Где-то запел жаворонок, за ним другой. Лето уходило, но не сдавалось — дарило последние тёплые дни, последние цветы, последние песни.
Ада глубоко вздохнула, прижала руки к груди, где колотилось сердце, и тихо сказала:
— Господи, сохрани и помилуй. Дай нам счастья. Дай нам жизнь.
В ответ ветер качнул ветви старой яблони, и несколько яблок, сорвавшись, упали в траву с мягким стуком. Спелых, наливных, готовых к новой жизни.
Как и она сама.
. Продолжение следует.
Глава 5