Оксана с детства впитала эту истину с молоком матери, вернее, вопреки ему. Мать, Надежда Степановна, возвращалась с железной дороги с мозолями на ладонях и больной спиной, пахла мазутом и усталостью. Её рассказы были о честном труде, о хлебе насущном, который «своими руками». А Оксана смотрела глянцевые журналы, которые изредка приносила подружка, и видела другую сказку. Там женщины с такими же длинными ногами и точёными фигурками, как у неё, не таскали тяжести, а улыбались с яхт, с задних сидений дорогих авто, из-за столиков в ресторанах, где еда выглядела как картина, а не как разварившаяся гречка.
– Учись, доченька! – гудел в усталом голосе матери назойливый комар. – Без образования ты никто!
«Я женщина», – думала про себя Оксана, глядя в зеркало на свою точёную фигурку, на васильковые глаза, на пухлые губы. Женщина с таким приданым от природы – это уже диплом. Это пропуск в ту, другую жизнь. Жизнь, где не надо вставать в пять утра и гнуть спину на промёрзшей станции. Зачем ей сопромат, если она умеет так смотреть сквозь ресницы и так закидывать ногу на ногу, что у мужчин перехватывает дыхание?
Она не была дурой, нет. Она прекрасно видела, что вечный праздник просто так не даётся. Но вместо учебников она штудировала сайты с яхтами и дорогими курортами, учила марки машин не хуже, чем отличница – таблицу Менделеева, и тренировала перед зеркалом ту самую «случайную» улыбку, от которой у олигархов, по слухам, плавится сердце.
Возраст и красота? Нет, это для наивных. Главное – банковский счёт. Он придаёт мужчине ту самую породистую уверенность, которая красит его лучше любых молодых мускулов. Оксана представляла своего принца: седина на висках, строгий костюм, пахнет дорогим парфюмом и деньгами. Он подхватит её, хрупкую и совершенную, и унесёт из этой унылой реальности с её обшарпанными подъездами, вечно пьяными соседями и вечно уставшей матерью.
Она смотрела на мать, которая, согнувшись, штопала старую кофту и чувствовала не жалость, а почти брезгливость. Неужели можно так не любить себя? Неужели можно променять жизнь на это прозябание? Нет, её судьба будет другой. Её ждут рестораны, путешествия, шёлк и бриллианты. В её мире не будет места мазуту и этой щемящей тоске в глазах матери, которая смотрела на свою красавицу-дочь с непонятной тревогой.
С такими данными, думала Оксана, поправляя перед выходом тонкий ремешок босоножек, она не просто найдёт богатого – она заставит его полюбить себя. Оксана была уверена в себе, как снайпер, который видит цель и не замечает ничего вокруг. Впереди была только красивая, лёгкая жизнь. Нужно лишь сделать один меткий выстрел.
Три года. Три бесконечных года она простояла за этим креслом, вдыхая запах дешёвого шампуня и мужского пота, собирая ножницами жёсткие волосы с плиточного пола. Оксана ненавидела свою работу. Не саму стрижку — тут она была художником, её пальцы помнили каждую линию, машинка жужжала в руках послушной пчелой. Она ненавидела унижение. Эти «модники округи» — менеджеры из соседнего офиса, владельцы подержанных фордов, сынки состоятельных родителей на скромных Тойотах — все они пытались ухаживать.
Она видела их насквозь. Один дарил цветы, но приезжал на маршрутке. Другой клялся в любви, но часы на руке были подделкой. Третий приглашал в ресторан, но в меню косился на правую сторону с ценами. Финансовую проверку не проходил никто. Иногда, возвращаясь домой и растирая затёкшие от стояния ноги, она смотрела на мать, которая всё так же возилась на кухне с дешёвыми макаронами, и чувство брезгливости сменялось липким ужасом: «Неужели я так и застряну здесь? Неужели я стану ею?».
Мысли о смене парикмахерской становились навязчивой идеей. В центре, думала она, клиенты другие. Там, в дорогих салонах, пахнет кофе и элитным парфюмом, а не «Прелестью» для укладки. Там ходят настоящие мужчины. Но внутри, под этой бравадой, уже поселился червячок отчаяния. Принц запаздывал. А годы, её главный капитал, утекали сквозь пальцы, как песок.
День был обычный, серый. Сквозь большие окна парикмахерской лился унылый свет, в котором плясали пылинки. Оксана, как автомат, стригла очередного клиента, думая о своём, о наболевшем. Звякнул колокольчик на двери.
— Мне бы подстричься, — раздался негромкий, спокойный голос.
Оксана подняла глаза. И ничего не ёкнуло. Совсем. Перед ней стоял обычный мужчина. Невысокий, чуть полноватый, в простых джинсах и неброской куртке. Лицо самое простое, без породы. Очередной «середнячок», подумала она с ленивой скукой. «Сейчас начнёт клеиться, приглашать в кино и в свои жигули».
— Садитесь, — кивнула она на кресло без тени улыбки.
Оксана стригла его молча, почти грубо, думая о своём. Но он сам заговорил. Голос у него оказался приятный, глубокий, без той суетливой нотки, которая бывает у неуверенных в себе мужчин. Спросил, давно ли она работает, нравится ли. Оксана отвечала односложно, цедила слова сквозь зубы, но он не лез в душу, не пытался острить и касаться её руки. Он просто говорил о чём-то своём, о какой-то поездке, о сложностях с подрядчиками.
И вдруг, когда она попросила его наклонить голову, он обронил фразу:
— Даже не знаю, как с этими подрядчиками разбираться. Столько лет в кресле директора, а всё как в первый раз.
Ножницы в её руке дрогнули. Директор? Она взглянула на его отражение в зеркале. Он смотрел задумчиво, спокойно. Не хвастался, не пытался её впечатлить. Просто сказал как факт.
— Вы… руководите фирмой? — спросила она, впервые за стрижку проявив интерес.
— Да, — кивнул он, — строительная компания. Небольшая.
— И не женаты? — вырвалось у неё раньше, чем она успела прикусить язык. Щёки её вспыхнули.
Он улыбнулся, просто и открыто, без тени насмешки.
— Нет, не успел как-то. Всё работа.
Остаток стрижки она парила в воздухе. Голова шла кругом. Неприметный. Обычный. Без пафоса. Директор. Не женат. Тридцать лет — самый сок. Он не строил из себя мачо, не сыпал пошлыми комплиментами. Он просто был. И в этой простоте чувствовалась такая уверенная сила, которой не было у всех тех «пижонов» с их подержанными иномарками.
Она стряхивала волосы с его плеч с почти благоговейной нежностью. Когда стрижка закончилась, он встал, расплатился и уже направился к выходу. Оксана почувствовала, как сердце проваливается в ледяную пустоту. Уходит. Сейчас уйдёт, и всё. Конец. Её принц, которого она не узнала, уходит в свои хоромы, к своим подрядчикам, и она больше никогда его не увидит.
Но у двери он обернулся. Достал из кармана куртки маленький глянцевый прямоугольник и, вернувшись, положил его на зеркальную полку перед ней.
— Знаете, Оксана, — он впервые назвал её по имени, которое прочитал на бейдже, — вы замечательно стрижёте. И с вами… спокойно. Может, как-нибудь выпьем кофе? Вот мой телефон. Позвоните, если захотите.
Он улыбнулся и вышел. Колокольчик звякнул, но звук этот отозвался в груди Оксаны оглушительным колокольным звоном. Она смотрела на визитку. Строгая, лаконичная. «Корольков Владимир Аркадьевич. Генеральный директор». И номер. Всё.
Дрожащими пальцами она взяла карточку. В груди бушевал ураган: эйфория, неверие, ликование и горькое сожаление, что она могла его проворонить. Боже, он прошёл проверку! Он не просто прошёл — он разбил все её шаблоны. Её руки, ещё пахнущие волосами и лаком, бережно сжимали визитку, как величайшую драгоценность.
Она поднесла её к губам и закрыла глаза. Принц нашёлся. И он оказался совсем не таким, как на картинке. Но от этого ожидание счастья стало только острее и слаще. Теперь главное — не спугнуть.
А вдруг это мираж? Вдруг он просто приврал, чтобы впечатлить провинциальную маникюршу? Такое уже бывало. Один ухажёр клялся, что у него сеть автозаправок, а оказался обычным заправщиком.
Она дождалась перерыва, выскочила на улицу и, трясущимися пальцами забивая в телефон запрос, почувствовала, как земля уходит из-под ног. Сайт компании. Фотография. То же лицо, что она видела в зеркале полчаса назад. То же спокойное, обычное лицо. Подпись: генеральный директор. Учредители — какие-то другие фамилии. Но это было неважно. Главное — он был тем, за кого себя выдавал.
Но покой не приходил. Червячок сомнения точил изнутри. Женская интуиция, подогретая опытом общения со лжецами, требовала гарантий. Она позвонила своей самой шустрой подружке Светке, которая работала в крупном офисе и знала, казалось, всех.
— Свет, пробей по своим каналам, — зашептала Оксана в трубку, прячась за углом парикмахерской. — Владимир Аркадьевич Корольков, строительная фирма. Узнай всё: кто, с кем, что за человек.
Светка, любительница чужих тайн, включила режим детектива уже к вечеру.
— Оксан, слушай, — голос подруги звучал взволнованно, с привкусом сенсации. — Мужик он серьёзный. Фирма на плаву. Но есть нюанс. Поговаривают, у него роман с хозяйкой фирмы. С той самой, которой компания принадлежит. Дама взрослая, властная. Но то ли расстались они, то ли нет — тёмный лес. Никто толком не знает.
Оксана повесила трубку и села прямо на табуретку в прихожей своей тесной квартирки. Сердце то замирало, то проваливалось в пятки. Любовница? Хозяйка? Взрослая, властная... Боже, она же проиграет этой матёрой волчице, если та ещё в игре. Она представила её: холеная, в дорогом костюме, с уверенным взглядам женщины, привыкшей командовать мужчинами и подчинять себе обстоятельства. Что она, Оксана, со своим дипломом парикмахера и наивными мечтами, может ей противопоставить?
Ночь она не спала. Ворочалась, смотрела в потолок, кусала губы. Под утро, когда за окном зачирикали первые птицы, решение созрело. Холодное, как лезвие ножниц.
«Рассуди логически, — сказала она себе, глядя в мутное зеркало старого шифоньера. — Если бы у него с этой хозяйкой всё было серьёзно, если бы они были вместе, стал бы он звать на свидание какую-то парикмахершу? Не стал бы. Рисковать положением, деньгами, репутацией? Нет. Значит, либо всё кончено, либо он готов это закончить. А если он готов... я буду той, ради кого он это сделает».
С этим решением, холодным и расчётливым, она и пошла на первое свидание. Но внутри, под бронёй, трепетала испуганная девочка, которая боялась, что её вот-вот разглядят и прогонят.
Владимир ждал её у входа в ресторан. Не в том, куда водят «середнячков», а в том, мимо которого она всегда проходила с замиранием сердца, разглядывая швейцара и дорогие машины у входа. Владимир, как всегда, был спокоен и прост. Взял её за руку, и его ладонь оказалась тёплой и надёжной.
— Хочешь сбежать? — улыбнулся он, заметив её скованность. — Есть предложение получше. Поехали.
Она думала, они поедут в другой ресторан. Или кататься по ночному городу. Но когда машина остановилась у взлётного поля маленького аэродрома, у неё перехватило дыхание.
— Владимир, мы... куда?
Он обернулся к ней, и в глазах его плясали смешинки:
— Ты когда-нибудь ужинала в Париже? У тебя есть загранпаспорт?
Дальше всё было как в тумане. Маленький самолёт, от которого сводило живот страхом и восторгом. Ночное небо, усыпанное звёздами, которые, казалось, можно достать рукой. И Париж. Настоящий. С огнями Эйфелевой башни, с уютным ресторанчиком, где они сидели за столиком у окна, и она пила вино, глядя на город, который раньше видела только на картинках.
Оксана смотрела на Владимира, на его простое, усталое, но такое родное лицо, освещённое свечами, и чувствовала, как тает последний лёд в груди. Он не хвастался. Он просто дарил ей сказку. Не за поцелуй, не за постель. Просто так. Потому что мог. Потому что хотел видеть, как загораются её глаза.
Через неделю был Милан. Она, привыкшая считать каждую копейку, заходящая в магазины только с мыслью «померить и уйти», вдруг оказалась в мире, где можно просто ткнуть пальцем в любую вещь, и Владимир молча расплачивался картой. Без рисовки, без вопроса «не дороговато?». Просто с лёгкой улыбкой, глядя, как она вертится перед зеркалом.
Греция стала финальным аккордом. Лазурное море, белые домики на скалах, запах оливковых рощ и его руки, обнимающие её на закате. Именно там, глядя, как солнце огромным апельсином падает в море, Оксана вдруг поняла одну простую вещь: она влюбилась. Не в его деньги, не в его должность, не в Париж и Милан. А в него. В этого спокойного, надёжного человека, который умел молчать когда нужно, и говорить, когда она нуждалась в словах.
Она поймала себя на том, что её больше не волнует та, бывшая хозяйка. Что ей плевать, был ли у него роман. Важно только то, что есть сейчас. Что он рядом, что он смотрит на неё с той же нежностью, с какой она смотрит на закат.
Свадьба была тихой. Без пафоса, без толп гостей. Расписались, посидели узким кругом в уютном ресторане. Мать Оксаны, Надежда Степановна, всё время промокала глаза платочком, глядя на дочь. В её взгляде была и радость, и всё та же непонятная тревога, смешанная с облегчением. А Оксана, в простом белом платье, которое они выбрали вместе в Париже, смотрела на мужа и улыбалась.
Принц нашёлся. И оказался не просто богатым, а самым лучшим. Вечером, когда гости разошлись, она сидела в его пиджаке на балконе их новой квартиры, смотрела на огни ночного города и чувствовала себя так, будто гора свалилась с плеч. Мечта сбылась.
И только где-то глубоко-глубоко, в самом дальнем уголке души, тоненько звенел забытый вопрос: а что там с той, хозяйкой фирмы? Действительно ли всё кончено? Но Оксана гнала эту мысль прочь. Сегодня её день. Её счастье. И она никому не позволит его отнять.
Первое время после свадьбы Оксана купалась в своём счастье, как в тёплом молоке — нежно, истомно, блаженно. Она уволилась из парикмахерской в первый же месяц. Уходить было сладко: она сложила в коробку свои ножницы, расчёски, фен — все эти орудия труда, которые три года напоминали ей о том, что она прислуга за креслом. Коллеги смотрели с завистью, клиентки — с уважением. Оксана ловила эти взгляды, как глотки шампанского.
«Прощайте», — мысленно помахала она рукой этому миру дешёвого лака и мужских волос на полу.
Она хотела быть идеальной женой. Не просто красивой куклой, а той, кем можно гордиться, кого можно показать партнёрам, с кем не стыдно выйти в свет. Поэтому, когда подружка Светка рассказала про курсы «Как быть хорошей женой», Оксана ухватилась за эту идею, как утопающий за соломинку. Хотя какая там соломинка — она уже плыла на роскошном лайнере, но хотела стать его капитаном.
Курсы оказались смесью психологии, этикета и кулинарии. Там учили встречать мужа с улыбкой, даже если устала, не грузить его проблемами, создавать дома оазис покоя. Оксана впитывала всё, как губка. Она представляла: Владимир приходит с работы, а его ждёт идеальная жена в идеальном платье, пахнущая дорогими духами, с идеальной причёской. На столе — ужин из ресторанного меню, в вазе — свежие цветы, в глазах — обожание.
Она старалась. Честно старалась. Вставала рано, чтобы успеть в спортзал, потом в салон красоты, потом к метёлкам и тряпочкам, потом к кастрюлям. Новая квартира в элитном доме сияла стерильной чистотой. Окна от пола до потолка выходили на парк, мебель была из дорогого каталога, на стенах висели картины, которые выбирал дизайнер. Идеальная клетка для идеальной птички.
Когда она окончила водительские курсы и Владимир вручил ей ключи от новенького белого автомобиля, перевязанные красным бантом, Оксана почувствовала себя королевой мира. Она садилась за руль, поправляла солнечные очки и думала: «Вот она, жизнь. Та самая. О которой мечтала, глядя на мать, гнущую спину на железной дороге».
Мать звонила редко. Стыдилась, наверное, своей старой кофты и дешёвых макарон. А Оксана, если честно, и не настаивала. Её мир теперь был другим. Чистым, красивым, дорогим. Мать в него не вписывалась.
Всё было идеально. Кроме одного.
— Солнышко, — Владимир обнимал её по вечерам, уткнувшись носом в макушку, — давай родим ребёночка. Мне так хочется стать папой. Сын у нас будет или дочка — вырастим, всему научим.
Оксана замирала в его руках. Внутри всё сжималось в тугой ледяной комок. Ребёнок? Сейчас? Зачем? Она только начала жить! Она только расправила крылья, только вдохнула полной грудью воздух свободы и роскоши. А ребёнок — это бессонные ночи, растянутый живот, испорченная фигура, крики, пелёнки, вечный запах детского питания. Это снова кабала, только теперь сладкая, добровольная, но кабала. Это возвращение в тот мир, от которого она так отчаянно бежала — мир усталости и быта.
— Володь, ну подожди, — ластилась она к нему, целовала в щёку, отводя глаза. — Мы так мало пожили для себя. Давай ещё попутешествуем, поживём в своё удовольствие. Нам ведь хорошо вдвоём? Зачем нам кто-то третий?
Он хмурился. В его спокойных глазах впервые появлялась тень разочарования.
— Оксана, мне уже не двадцать лет. Я хочу семью. Настоящую. С детьми.
— А сейчас у нас ненастоящая семья? — обижалась она, надувая губы.
Сначала это были редкие стычки, лёгкие тучки на безоблачном небе. Потом тучи стали сгущаться. Владимир всё чаще задерживался на работе. Она встречала его с улыбкой, как учили, но улыбка выходила натянутой, фальшивой. Внутри кипела обида: «Я тут стараюсь, красоту навожу, уют создаю, а ему всё мало! Ещё ребёнка подавай!»
Оксана не понимала. И не хотела понимать. Ей казалось, что она даёт ему всё, что нужно: идеальный дом, идеальную жену, идеальную картинку. А он смотрел на неё и видел не жену, а красивую вещь, которая отказывается выполнять своё главное предназначение — продолжать род.
— Ты меня не слышишь, — глухо сказал он однажды вечером, глядя в окно на огни парка. — Ты вообще никого не слышишь, кроме себя.
— А ты слышишь меня?! — взорвалась Оксана, впервые сорвавшись на крик. — Ты думаешь только о себе! Тебе нужна не я, тебе нужна инкубатор!
Он побледнел, посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, повернулся и ушёл в спальню. В ту ночь он спал на краю кровати, отвернувшись от неё. Оксана лежала и смотрела в потолок. Где-то внутри, под бронёй обиды и злости, царапнула острая, как лезвие, мысль: «А ведь мама всегда говорила, что главное в жизни — это семья. И смотрела с той самой тревогой... Неужели она знала? Неужели она видела меня насквозь?»
Но Оксана отогнала эту мысль. Выкинула, как надоевший хлам. Она права. Она хочет жить для себя. Имеет право.
Ссоры становились всё чаще и всё страшнее. От былой нежности не осталось и следа. Владимир приходил домой, молча ужинал, молча уходил в кабинет. Она сидела в гостиной перед огромным телевизором, смотрела на экран и не видела ничего. В груди поселилась холодная пустота. Белый автомобиль пылился в подземном паркинге — ездить было некуда и незачем. Подруги? Светка звонила, но Оксане не хотелось ни с кем делиться. Как признаться, что её идеальная жизнь дала трещину?
Разговор о разводе прозвучал буднично и страшно.
Владимир пришёл с работы раньше обычного. Сел напротив неё в кресло, положил руки на колени. Лицо его было спокойным, но в глазах застыла такая усталость, что Оксане на миг стало физически больно.
— Оксана, — сказал он тихо. — Так дальше нельзя. Мы чужие люди. Я тебя не понимаю, ты меня — тем более. Я хочу детей. Хочу семью. А ты хочешь... я не знаю, чего ты хочешь. Красивую жизнь? Она у тебя есть. Но счастья в ней нет. Я вижу.
— Ты бросаешь меня? — прошептала она, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Не от любви к нему — от ужаса, что рушится её идеальный мир.
— Я не бросаю, — покачал он головой. — Я развожусь. Это честнее, чем мучить друг друга.
Он встал, подошёл к двери, остановился на пороге. Обернулся.
— Знаешь, Оксана, когда я тебя встретил в той парикмахерской, ты показалась мне живой. Настоящей. Дерзкой, но живой. А теперь ты... — он запнулся, подбирая слово, — картинка. Красивая, но мёртвая. Жаль.
Дверь тихо щёлкнула.
Оксана осталась одна в огромной, стерильно чистой, идеальной квартире. За окном сияли огни элитного дома. Внизу в паркинге ждал белый автомобиль. На стене висели дизайнерские картины, которые она так и не научилась любить.
Она медленно сползла с дивана на пол, обхватила колени руками и заплакала. Не по Владимиру. По себе. По той девчонке, которая когда-то верила, что главное — удачно выйти замуж. Она вышла. А счастья не случилось.
В голове всплыло мамино лицо, её тихий голос: «Доченька, учись...» И та самая непонятная тревога в глазах, которая теперь, три года спустя, стала до ужаса ясной.
Мать знала. Знала, что никакой принц не сделает женщину счастливой, если она сама не знает, зачем живёт.
Мать встретила её на пороге той самой старой квартиры, пропахшей дешёвыми щами и усталостью. Надежда Степановна стояла в своём неизменном халате, вытирая руки о фартук, и смотрела на дочь так, как смотрят на тяжелобольную — с болью, бессилием и той самой щемящей жалостью, которую Оксана всегда презирала.
— Мамочка... — выдохнула Оксана и рухнула ей на грудь.
Она не плакала. Она рыдала. Навзрыд, по-детски, размазывая по лицу дорогую тушь, которая текла чёрными ручьями по щекам. Вся её идеальная красота, за которой она так тщательно следила три года, сейчас была растерзана горем. Мать гладила её по голове шершавой ладонью, пахнущей луком и мылом, и молчала. Она всегда умела молчать когда нужно.
— Он меня выгнал, — захлёбывалась Оксана. — Развод. Всё кончено.
— Ну, ничего, доченька, — запричитала мать, уводя её на кухню, усаживая на старый табурет. — Квартира-то у тебя остаётся? Машина? Имущество, купленное в браке, поделите как положено. Он мужик богатый, не обманет.
Оксана подняла на неё заплаканные глаза. В них плескалась такая бездна отчаяния, что Надежда Степановна попятилась.
— Нет, мама. Ничего нет.
— Как это нет? — не поняла матери. — А квартира в элитном доме? А машина?
— Это всё, — Оксана сглотнула горький ком, — оформлено на фирму. На его фирму. По документам я там никто. Просто... квартирантка, которой разрешили пожить. У нас в собственности — ноль. Пустота.
Она закрыла лицо руками. Воспоминания о том, как она выбирала шторы, как расставляла вазочки, как гордилась своим идеальным гнёздышком — всё это теперь казалось чудовищной насмешкой. Она была не женой, не хозяйкой. Она была временным квартиросъёмщиком.
— Как же так? — прошептала мать, опускаясь на табурет напротив. — Ты же три года с ним прожила…
— А знаешь, мама, — Оксана вдруг замерла, и в её глазах мелькнуло что-то странное, похожее на проблеск понимания. — Знаешь, зачем он на мне женился?
И тут её прорвало. Слова полились потоком, перемежаясь всхлипами и злым, горьким смехом.
— Он и эта его... старая грымза! Хозяйка фирмы! У них роман, мама! Не прекращался никогда! Она та самая взрослая, властная дама, про которую мне Светка говорила. Она сама родить не может, понимаешь? Возраст, здоровье, что-то там у неё по-женски... А Владимиру нужен наследник. Или ей нужен ребёнок? Я теперь вообще ничего не понимаю!
Мать смотрела на неё расширенными от ужаса глазами.
— И они... они придумали план, — продолжала Оксана, задыхаясь. — Найти здоровую, красивую дурочку, которая родит ребёнка. А потом отсудить его! По закону, если у мужа есть средства, а у жены нет, если он докажет, что она не способна обеспечить ребёнка... адвокаты у них лучшие, мама. Они бы всё отсудили. Ребёнка забрали бы. А меня — выкинули на улицу, как пустую банку.
— Господи... — перекрестилась Надежда Степановна. — Да как же можно так с живым человеком?
— А меня высмотрела она! — Оксана уже не плакала, её трясло от злости. — Эта его старая карга! Она специально приезжала в нашу парикмахерскую, смотрела на мастериц. Выбрала меня. И послала его! «Иди, Володенька, подстригись у этой, проверь, подойдёт ли для нашего плана». А я-то, дура, думала — принц! Судьба! Сама в руки плывёт!
Оксана вскочила, заметалась по тесной кухне, задевая стулья.
— Три года, мама! Три года! Я училась на этих дурацких курсах, ублажала его, квартиру драила, салоны красоты... Для чего? Чтобы стать инкубатором, который не оправдал надежд? Я отказалась рожать — и стала им не нужна. Они искали другую. Наверное, уже нашли. Моложе, глупее, сговорчивее.
Мать молчала. Что она могла сказать? Она всегда знала, что жизнь — это не сказка про принцев. Но чтобы такая жестокая правда открылась вот так, сразу, обухом по голове...
Оксана схватила со стола грязную чашку и с силой швырнула её об пол. Черепки брызнули в разные стороны.
— Как они могли?! Как они посмели?! Я же живой человек! Я же любила его! — закричала она, но тут же осеклась.
Любила? А любила ли? Или любила его деньги, его возможности, его Париж и Милан? Она замерла, глядя на осколки. В голове мутилось. Мысли путались, натыкались друг на друга, как слепые котята.
— Я думала, — заговорила она тише, почти шёпотом, — я думала, что сама всё просчитала. Что я охотница. А оказалось... оказалось, что это меня выследили. Как дичь. Обложили со всех сторон. И чуть не застрелили.
Она медленно сползла по стенке на пол, обхватила колени руками и замерла, глядя в одну точку.
— Они пытались использовать меня, мама. Как вещь. Как инкубатор. И когда я сломалась, когда отказалась выполнять их план — выкинули на помойку. Даже спасибо не сказали.
Надежда Степановна поднялась, перешагнула через осколки, подошла к дочери и села рядом прямо на холодный линолеум. Обняла её за плечи, прижала к себе.
— Ну, тихо, доченька, тихо... — зашептала она, как в детстве, когда Оксана разбивала коленку и ревела от боли. — Живая осталась. И это главное.
— Мама, — прошептала Оксана, утыкаясь лицом в её плечо, в этот знакомый запах усталости и дешёвого мыла, который раньше презирала. — Мамочка, какая же я дура-то…
— Ничего, — гладила её по голове мать. — Ничего, доченька. Прорвёмся. Не в деньгах счастье. Я всегда тебе говорила. Не в деньгах.
За окном старой кухни зажигались огни спального района. Где-то там, в элитном доме с окнами на парк, пустовала её стерильно-чистая клетка. Где-то там Владимир, наверное, уже праздновал победу с той, другой, взрослой и властной. А здесь, на холодном полу, в обнимку с матерью, Оксана впервые за долгие годы чувствовала себя... дома. По-настоящему. Там, где её не используют. Где её просто жалеют.
И от этого становилось ещё больнее.