Он стоял в дверях и мял в руках кепку. Старую, выцветшую, с облупившимся козырьком. Я такие на помойке вижу — там их много валяется. Лежат поверх картонных коробок, и почему-то всегда козырьком вниз, будто прячут лицо.
— Дочка... — сказал он. Голос сиплый, будто песком хрустит. — Я это... того.
Я молчала. Считала про себя. Раз, два, три, четыре. В детстве я так делала, когда очень хотелось заплакать, а нельзя было. Мать сказала: «Слезами мужика не удержишь, только разозлишь». Мне было пять, я не понимала, почему его нужно удерживать. Я просто считала. Досчитывала до ста, и становилось легче. Потом до двухсот. А потом он всё равно ушёл.
— Ты прости, если что, — он переступил с ноги на ногу. Ботинки у него были старые, кирзовые, один шнурок порван и связан узлом. Такие ботинки носят, когда собираются месить грязь, а не когда приходят в гости к дочери. — Я не гордый. Переночевать бы.
— Проходи, пап.
Он, кажется, даже не поверил. Дёрнулся, хотел улыбнуться, но губы не слушались. Наверное, отвык улыбаться. Пока он переступал порог, я успела разглядеть его всего. Руки чёрные, въелось что-то, может, мазут, а может, просто земля. Ногти поломаны, под ними чёрная кайма. От него пахло вокзалом — той особой кислятиной, которой пропитываются люди, долго живущие на чемоданах. Только чемодана у него не было. Был целлофановый пакет, синий, с вытертым рисунком. Такие пакеты раньше давали в универмагах, если покупал что-то крупное.
— Я тут... недалеко, на вокзале... — объяснил он, будто оправдываясь. — Думал, устроюсь, а оно вон как. Кризис, работы нет. Мужики сказали, ты вроде здесь квартиру получила.
Квартиру я получила пять лет назад. Мать умерла, оставила мне двушку в хрущёвке. Мы с ней так и жили вдвоём всю жизнь. Она замуж больше не вышла. Говорила: «Мне одного раза хватило, научилась суп без соли варить».
Я часто думала об этой фразе. Почему без соли? Потому что он вечно орал, что пересолила? Или потому, что он ушёл и вся жизнь стала пресной? Мать не объясняла. Она вообще мало говорила о нём. Только иногда, когда думала, что я сплю, я слышала, как она плачет на кухне. Тихо так, в подушку, чтобы никто не слышал. Утром глаза красные, но она отворачивалась к плите и говорила: «Простыла я что-то».
Я не верила. Но не спрашивала.
Мы жили бедно. Мать работала в больнице медсестрой, получала копейки. Мне говорила: «Учись, дочка. Выбьешься в люди — замуж не торопись, сначала на ноги встань». Я послушалась. Школа с медалью, институт, потом работа в бухгалтерии на заводе. Потом завод развалился, но я уже умела считать деньги — не только чужие, но и свои. Устроилась в торговую фирму, потом в другую. Квартиру материну сделала ремонт, купила хороший холодильник, стиральную машину. Мать только вздыхала: «Мне уже и не надо ничего. Поздно».
Она умерла тихо. Во сне. Пришла с работы, легла отдохнуть и не проснулась. Врач сказал: сердце. Я тогда подумала: может, оно просто устало? Двадцать пять лет таскать эту обиду — любое сердце не выдержит.
На похоронах было мало людей. Соседи, пара её подруг из больницы. Стояли, молчали, потом выпили за упокой и разошлись. Я осталась одна в пустой квартире. Села на табурет — на тот самый, на котором он когда-то сидел, — и просидела до утра. А утром пошла на работу. Потому что надо было жить дальше.
- Проходи на кухню, — сказала я. — Чай будешь?
- А можно? — спросил он так, будто я предлагала ему не чай, а билет в санаторий.
На кухне он сел на табурет, и табурет жалобно скрипнул. Тот самый. Я специально его не меняла, хотя ремонт делала. Старый, ещё с советских времён, на нём дерматин протёрся до дыр. Мать говорила: «Выкинь, позорище». А я не выкидывала. Сама не знаю почему. Может, как напоминание. А может, чтобы он всегда был на месте, если вдруг... Впрочем, я никогда не признавалась себе в этом «вдруг».
Я поставила чайник. В окно было видно, как во дворе бабка с третьего этажа гоняет голубей. Машет тряпкой, кричит что-то. Голуби взлетают, садятся обратно. Всё как обычно. И только этот чужой человек на моей кухне выбивал меня из реальности.
— Хорошо у тебя, — сказал он, оглядывая стены. — Чисто. Уютно. Обои светлые, не то что у нас... — он осекся. — У меня, то есть.
— У тебя — где? — спросила я, хотя знала ответ.
— Да где придётся, — он махнул рукой. — Последнее время на вокзале. А до того в общаге, сторожем. Потом сторожа сократили, я и пошёл... — он снова замолчал и кивнул на подоконник. — А это что?
— Лимон. Мать сажала. Семечко из магазинного лимона воткнула. Думала, не взойдёт. А он вон вымахал.
Лимон был кривой, колючий, но на нём висел один желтый плод. Я его специально не срывала, ждала, когда сам упадёт. Мать бы сорвала. Она вообще не любила ждать. Всё время куда-то торопилась, будто боялась не успеть. А я вот умею ждать. Научилась.
— Мать... — он вздохнул. — Царствие небесное. Хорошая баба была.
Я промолчала. Налила ему чай в кружку. Обычную, белую, без рисунка. Он схватил её обеими руками, будто грелся. Хотя на кухне было тепло. Пауза затягивалась, и он её не выдержал.
— Ты не думай, я ненадолго. Вот найду работу, сниму угол и съеду. Я просто... — он замолчал, подбирая слова. — Времени много прошло. Думал, ты злая будешь. Кричать станешь. А ты вон как... по-людски. Спасибо тебе, дочка.
— На здоровье, пап.
Он вздрогнул, когда я сказала «пап». Может, не ожидал. А может, слово показалось ему чужим, невыносимым. Я смотрела, как он пьёт. Обжигается, дует на кружку. Руки у него трясутся. Мелко так, противно. Интересно, он всегда таким был или жизнь доломала?
Я помню его смутно. Точнее, я помню его ботинки. Большие, чёрные, блестящие. Он их каждое утро начищал бархоткой, а я сидела на полу и смотрела. Иногда он давал мне эту бархотку, и я водила ею по носку, хотя ботинок был уже на ноге. Он смеялся. Я помню его смех. Громкий, на всю квартиру. А ещё помню запах. Портвейн «Три семёрки» и папиросы «Казбек». Он приходил с работы, садился на табурет вот так же, как сейчас, и мать ставила перед ним тарелку супа. Она всегда ставила суп, а он всегда говорил: «Опять баланда?». Она молчала. И я молчала.
Однажды я спросила у матери: «А почему папа не говорит „спасибо“?». Она долго смотрела на меня, потом отвернулась к плите и сказала: «Мужчины не говорят спасибо. Они просто едят». Я тогда не поняла. А сейчас понимаю. Некоторые не говорят. Они просто берут. Еду, деньги, тепло, время. А потом уходят.
Потом он ушёл. Просто не вернулся с работы. Мать прождала неделю, потом пошла в милицию. Его нашли через месяц в соседнем городе, с какой-то тёткой. Он сказал матери по телефону: «Так получилось. Не ищи меня. Я позвоню».
Мать положила трубку, села на табурет и долго сидела, глядя в стену. Потом встала, пошла на кухню и сварила пельмени. Мы ели молча. Пельмени были вкусные, но у меня кусок в горло не лез. А мать ела. Сказала: «Ешь, не пропадать же добру». Я не поняла тогда, что она имела в виду — пельмени или жизнь.
Он звонил ещё пару раз. Первый — когда я заканчивала школу. Поздравил. Голос был пьяный, говорил, что гордится мной. Я спросила: «А когда ты приедешь?». Он ответил: «Как устроюсь». И повесил трубку. Второй раз — когда я вышла замуж. Узнал от кого-то из родственников, позвонил, сказал, что рад. Брак тот быстро развалился, муж оказался такой же «спасибо не говорит», только ещё и руки распускал. Я развелась и фамилию оставила девичью. Материну.
— А где мне лечь-то? — спросил он, допив чай. Кружку поставил аккуратно, прямо в центр стола. — Я на полу, если что, посплю. Мне не впервой.
— Зачем на полу? — я убрала кружку в раковину. Пустую кружку. Он даже заварку не попросил добавки. Скромный какой стал. Или просто боится, что откажу. — Пойдём, покажу.
Он пошёл за мной, шаркая подошвами по линолеуму. Я специально его постелила в прошлом году, вместо старого, скрипучего паркета. Мать хотела, но не дожила. Теперь линолеум лежит, и каждое утро я вижу на нём следы. Только свои.
Я открыла дверь в свою комнату.
— Вот.
Он заглянул и растерянно заморгал. В комнате ничего не было. Вообще ничего. Голые стены, старый паркет, который я не стала менять, пыль по углам и пустая розетка на стене. Я давно не заходила сюда. С тех пор как сделала ремонт в зале и спальне, эта комната осталась как есть. Сначала думала: сделаю потом. А потом привыкла, что её как бы нет. Как запасной выход, которым никогда не пользуешься.
— А где... — начал он. И осекся. Потому что понял.
— Твоя комната там же, где и была, пап. — сказала я спокойно. — В моём сердце.
Я помолчала, давая ему время осознать.
— Места там мало, сам понимаешь. Сердце-то у меня маленькое. Дочернее. Но ты поместишься. Ты же у нас неприхотливый. Вон, на вокзале ночевал — и ничего. И здесь как-нибудь уместишься. Давай, устраивайся.
Он смотрел на меня. Глаза у него были старые, выцветшие, как та кепка, которую он мял в руках. В них что-то происходило. Боль, обида, злость? Я не стала разбирать. Повернулась и пошла на кухню мыть посуду.
Я долго мыла кружку. Тёрла её губкой, хотя она была чистая. Потом вымыла чайник, хотя он был пустой. Потом протёрла стол. За окном бабка всё ещё гоняла голубей, но уже как-то вяло, без азарта. Наверное, устала.
Он стоял в коридоре минуту, наверное. Потом я услышала, как скрипнула входная дверь. Он ушёл. Не хлопнул, а тихо прикрыл, стараясь не шуметь. Как будто боялся, что я передумаю и позову его обратно.
Я не позвала.
Я домыла кружку, вытерла руки и достала из шкафа чистое полотенце. Мать когда-то вышила на нём петуха. Кривого, красногрудого, с дурацким хвостом из синих ниток. Она вышивала по вечерам, когда я делала уроки. Сидела под лампой, щурилась и говорила: «Вот выучусь на пенсию, буду крестиком вышивать, как все нормальные бабки». Не выучилась. Не дожила.
Полотенце пахло нафталином, но я всё равно повесила его на кухне сушиться. Пусть висит. Матери бы понравилось.
Я подошла к окну. Лимон на подоконнике качнулся от сквозняка. Плод всё ещё висел. Не падал. Я протянула руку, взялась за него — и сорвала. Положила на стол. Жёлтый, пахнет кислым, чуть шершавый на ощупь.
За окном стемнело. Бабка ушла, голуби разлетелись. Во дворе зажглись фонари, и свет от них падал на асфальт жёлтыми кругами.
Я села на табурет. На тот самый, старый, с протёртым дерматином. Посидела немного. Потом встала, пошла в коридор и закрыла дверь в пустую комнату. Плотно. До щелчка.
Вернулась на кухню, налила себе чай. Без заварки, просто кипяток. Сидела и смотрела на лимон. Красивый, спелый. Мать бы обрадовалась.
Где-то в городе, на вокзале, сидел мой отец. Мял в руках старую кепку и смотрел на поезда. А может, уже уехал. Я не знала. И знать не хотела.
Лимон на столе лежал и пах. Я отрезала дольку, бросила в чай. Кисло. Но так даже лучше.
За окном погас один фонарь. Наверное, лампочка перегорела. Завтра позвоню в ЖЭК, пусть меняют.
А может, и не позвоню. Пусть так и стоит. Тоже мне, комната с видом.
Я допила чай, вымыла кружку и пошла спать. Завтра на работу. В бухгалтерии конец квартала, отчёты горят. А лимон пусть лежит. Утром чай с ним попью.
Перед сном я подошла к двери в ту комнату. Постояла, прислушиваясь. Тихо. Никто там не шуршит, не дышит, не просится.
Я погладила дверь ладонью. Холодная, старая, краска местами облупилась. Мать когда-то хотела её покрасить в белый, да так и не собралась.
— Спокойной ночи, — сказала я тихо. И сама не поняла, кому это сказала. То ли матери, то ли ему, то ли пустой комнате.
В комнате никто не ответил.
Я легла и сразу уснула. Без снов. Впервые за долгое время.
Утром я встала, сварила кофе, отрезала ещё дольку лимона. Посмотрела в окно. Бабка с третьего этажа уже гоняла голубей. Махала тряпкой и кричала. Голуби взлетали и садились обратно.
Всё как обычно.
Я оделась, взяла сумку и вышла. На лестничной площадке было пусто. Лифт всё так же дребезжал, когда ехал вниз. Дверь подъезда всё так же скрипела.
Я вышла во двор, вдохнула утренний воздух. Пахло бензином и мокрым асфальтом. Где-то далеко сигналила машина.
Я пошла на остановку. Как ходила всегда. Как ходила вчера. Как буду ходить завтра.
Мимо пробежала собака, какая-то дворняга, худая и весёлая. Остановилась, посмотрела на меня, вильнула хвостом и побежала дальше.
Я посмотрела ей вслед и вдруг улыбнулась. Сама не знаю чему.
На остановке стояли люди. Женщина с сумками, мужик в спецовке, девчонка с телефоном. Обычное утро. Обычный день.
Подошёл автобус. Я вошла, приложила карточку, села у окна. За окном проплывали дома, деревья, магазины. Всё знакомое, привычное.
Я думала о лимоне. Надо будет вечером купить сахар, сварить лимонный пирог. Мать любила лимонный пирог. Пекла по праздникам. Рецепт где-то в тумбочке лежит, в старой тетрадке.
Автобус качнуло на повороте. Я посмотрела в окно и увидела вокзал. Большое серое здание, часы на башне, люди с чемоданами. Автобус проехал мимо, и вокзал остался позади.
Я отвернулась от окна и стала смотреть прямо перед собой. На спинку переднего сиденья, на которой кто-то нацарапал «Здесь был Коля».
Коля, значит. Ну-ну.
Автобус ехал дальше. А я сидела и думала, что сегодня пятница. А в пятницу у нас всегда короткий день. Можно будет зайти в магазин, купить муки и сахара. И ещё сметаны. Для пирога.
Хорошо, что пятница.
Хорошо, что сегодня солнце.
Хорошо.
Подписывайтесь, вместе теплее💖