Человек, который в феврале сорок четвёртого пообещал простить восемьсот штрафников, всех, включая нераненых, ещё пять лет назад сам был заключённым.
Колыма, прииск Мальдяк, золотые шахты в вечной мерзлоте. Его возвращали с допросов на носилках, а он повторял следователям:
«Лучше умру, чем оклевещу себя, а тем более других».
О несправедливости генерал Горбатов мог рассказать побольше любого из тех офицеров, которых теперь отправлял в немецкий тыл.
А ведь послушайте, что это был за человек.
Владимирская губерния, деревня Пахотино, изба крестьянская, кислые щи да картошка. Отец едва сводил концы, мальчишку рано погнали на заработки, а он, вместо того чтобы проводить время с дружками в трактирах, дал приятелю клятву, что ни водки, ни табаку и ни единого бранного слова до конца дней не потерпит.
Слово Александр Васильевич сдержал. Четыре года в окопах Первой мировой, два Георгиевских креста на груди, чин старшего унтер-офицера, потом конница Гражданской, командование бригадой, а он всё ни рюмки не выпил, ни папиросы не выкурил. Рокоссовский потом скажет о нём:
«Смелый, вдумчивый военачальник, страстный последователь Суворова».
И верно, жил Горбатов по-суворовски, без роскоши, ел из общего котла, спал где придётся.
В октябре тридцать восьмого года его забрали. Обвинение было стандартное для тех лет: «связь с врагами народа». На Лубянке предложили бумагу и ручку.
— Описывай свои преступления, - следователь кивнул на стол.
Горбатов даже руки к столу не протянул.
— Если бы были преступления, написал бы, а так нечего.
Следователь разозлился и стукнул ладонью по столу.
— Кому нечего, те на свободе. Пеняй на себя.
И на другой день офицера отправили в Лефортово. Там его ждал следователь Столбунский, фамилию которого Горбатов узнает позже, во время одного из допросов. Вот что генерал написал в мемуарах:
«Допросов с пристрастием было пять с промежутком двое-трое суток; иногда я возвращался в камеру на носилках».
Горбатов прошёл через эти пять страшных допросов, но так и не взял перо в руки. Товарищи по камере, давно уже подписавшие всё, что просили, качали головами и уговаривали сдаться. Горбатов отвечал им:
«Нет, не убеждайте. Умирать буду, а всё буду повторять: нет и нет!»
А Столбунский шипел вслед конвойным, которые тащили избитого комбрига по коридору: «Подпишешь, подпишешь!»
Не дождался. Горбатова осудили без признания, дали пятнадцать лет лагерей плюс пять поражения в правах, и отправили на Колыму на прииск Мальдяк, золотые забои в мёрзлой земле.
Шаламов, сам прошедший колымские круги, позже оценил горбатовские мемуары так:
«Самое правдивое, самое честное о Колыме, что я читал».
И добавил, что Горбатов продержался на прииске от силы полтора месяца. Полтора месяца, и крепкого сорокавосьмилетнего мужика, бывшего кавалериста, вынесли из забоя едва живого, а Шаламов потом назовёт это состояние «человеческим шлаком». Вот что такое был Мальдяк.
Спасла его, как ни странно, смена палача. Берия, заступивший на место Ежова, приказал пересмотреть часть дел. В марте сорок первого Горбатова освободили и восстановили в армии. До войны оставалось три месяца.
Дальше он воевал так, что Сталин, узнав о его привычке спорить с начальством и не выполнять глупые приказы, произнёс:
«Горбатова только могила исправит».
И оставил в покое. В июне сорок третьего Горбатов принял 3-ю армию, а в феврале сорок четвёртого в его распоряжение передали 8-й Отдельный штрафной батальон, и вот тут-то начинается наша главная история.
Что же это был за батальон? Вот и судите сами: немцы прозвали его «бандой Рокоссовского», а сами штрафники в шутку расшифровывали свой адрес «8 ОШБ 1 БФ» как «Восьмая Образцовая Школа Баянистов Первой Белорусской Филармонии» (всё-таки юмор у офицеров был отменный, даже в штрафбате).
Батальон формировался из офицеров. Никаких уголовников, никаких «одна винтовка на троих». Бывшие комбаты и ротные, артиллеристы, танкисты, лётчики. Кто-то попал за дисциплинарный проступок, кто-то побывал в плену или окружении, кого-то отправили решением комиссии СМЕРШ, даже не потрудившись разобраться, сдался он добровольно или попал в плен контуженным.
Вооружены они были по меркам сорок четвёртого года отлично. Автоматы ППШ, противотанковые ружья Симонова, станковые пулемёты, миномёты.
Мемуары Пыльцына сохранили красноречивую деталь:
«Недостатка в оружии мы никогда не испытывали».
Когда в тылу у немцев бывшие танкисты заводили трофейные «Фердинанды», а артиллеристы на ходу корректировали таблицы к немецким орудиям и открывали из них огонь, становилось ясно, что это подразделение мало походило на ту расхожую картинку из сериала «Штрафбат», где оборванные зэка бегут на пулемёты с палками.
После тяжёлых боёв под Жлобином батальон пополнили до такой численности, что от прежнего подразделения осталось одно название. Пыльцын пишет о восьмистах пятидесяти «активных штыках», это в три раза больше, чем в обычном пехотном батальоне, по сути, штрафной полк.
Во взводе сидело по полсотни человек, а ведь по штату положено двадцать с небольшим. К этому добавили сапёров и огнемётчиков с ранцевыми РОКС. Оружие это было грозное, горючая смесь выбрасывалась из трубки метров на тридцать пять и эффективно поражала укреплённые позиции.
Восемнадцатого февраля среди ночи по батальону объявили тревогу. Двадцать пять вёрст по февральскому снегу, к рассвету все были в лесу у передовой. Раздали белые маскхалаты, сухой паёк на три дня (скудный, прямо скажем, сухари да консервы) и выстроили в одну линию. Рядом стоял лыжный батальон, раза в четыре поменьше.
Я полагаю, зрелище было из тех, что запоминаются на всю жизнь. Белое поле, лес, почти тысяча фигур в маскхалатах, и вдруг к строю подкатывают «виллисы» с генеральскими звёздами. Пыльцыну тогда было двадцать. Он запомнил, что Горбатов, высокий и прямой, зачем-то опирался на толстую суковатую палку, будто дед на завалинке.
Молодой лейтенант решил, что генерал ранен и ещё не оправился. Только потом по батальону поползла байка, что этой палкой командарм «учит дураков», если те начинают нести чепуху на совещаниях. Палка или нет, а голос у Горбатова оказался негромкий, спокойный.
Пыльцын потом подберёт точные слова: «не по-генеральски мягко, почти по-отечески».
Горбатов оглядел строй и заговорил. Суть была проста, но задача исключительная, проникнуть в тыл к немцам и там действовать. Сам факт, что такое дело поручают штрафному батальону, есть знак доверия.
А дальше он произнёс то, ради чего восемьсот офицеров готовы были слушать хоть до утра. Если задание выполнят, свободу получат все. Пыльцын записал формулировку дословно:
«Независимо от того, будут ли они ранены, "прольют ли кровь"».
Для штрафника это звучало как помилование. По уставу, чтобы считаться «искупившим вину», требовалось пролить свою кровь, то есть получить ранение или погибнуть. Других вариантов приказ не предусматривал.
А Горбатов взял и пообещал свободу за честную службу, без крови.
Потом к строю вышел комбат Осипов. Ему не исполнилось и сорока, но штрафники за глаза звали его «батей». Седые виски, взгляд спокойный, голос ровный. Он вырос на Рогачёвщине, до войны исходил здешние леса с ружьём, и теперь эта охотничья память пригодилась как нельзя лучше. Осипов обрисовал замысел.
Ночью проскользнуть через линию фронта, забраться на полсотни километров в немецкий тыл, зайти к Рогачёву с запада, откуда противник атаки не ждёт, и ударить. Сухпаёк на три дня, боеприпасов сколько унесёшь, и никакой связи с «большой землёй», пока не выйдут на радиодистанцию.
В ночь на девятнадцатое февраля батальон двинулся. Разведвзвод Пыльцына шёл в авангарде. Снег глубокий, местами по пояс, мороз крепкий, а лыж у штрафников, в отличие от приданного лыжного батальона, не было. Шли пешком, в маскхалатах, по белому полю. Линию фронта прошли тихо, без единого выстрела. Осипов, здешний уроженец, вёл батальон так уверенно, будто шёл на охоту в знакомые угодья (собственно, он и был заядлым охотником, и каждую рощу здесь помнил с довоенных времён).
А потом наступили шесть суток, о которых ни один кинооператор не снял ни метра плёнки, потому что кинооператоров к штрафникам не подпускали (Пыльцын потом напишет об этом с горечью, табу было наложено сверху, и обсуждению не подлежало).
Батальон растёкся по немецкому тылу, то разбиваясь на мелкие группы, то сливаясь обратно в «довольно мощный кулак», как выразился Пыльцын.
Немецкие тыловые гарнизоны горели один за другим, дороги перерезали, склады рвали, штабные машины расстреливали на марше.
Огнемётчики выжигали блиндажи, бывшие танкисты угоняли трофейную технику, бывшие артиллеристы ставили захваченные орудия на позиции и открывали огонь по отступающим немецким колоннам.
А вы посудите сами. Обычный пехотный батальон состоит из призывников, которых нужно вести за руку. А тут каждый боец знал тактику, читал карту и мог принимать решения самостоятельно. Восемьсот офицеров с развязанными руками в немецком тылу. Тыловики вермахта, столкнувшись с таким противником, просто не понимали, что происходит.
Немцы, привыкшие к тому, что их тылы в безопасности, пришли в замешательство. Штабные офицеры докладывали о прорыве крупных сил, хотя перед ними был один-единственный батальон.
К двадцать четвёртому февраля Рогачёв был взят. Москва салютовала освобождению города из ста двадцати четырёх орудий, тринадцати частям присвоили почётное наименование «Рогачёвских».
А вот про штрафбат в сводках не было ни слова. Горбатов в своих мемуарах «Годы и войны», опубликованных в «Новом мире» при Твардовском уже в шестидесятые, вынужден был называть штрафников «лыжниками» (цензура!). Так и написал:
«Получили весть от сводного отряда лыжников».
И ни разу не употребил слова «штрафной».
Из восьмисот человек батальон потерял пятьдесят-шестьдесят. Для шестидневного рейда в тылу противника это были поразительно малые потери, и объяснялись они просто. Батальоном командовали профессионалы, а воевали в нём офицеры, знавшие своё дело.
А теперь о том, что случилось после.
Горбатов сдержал слово. Около шестисот человек из восьмисот были освобождены от штрафбата, восстановлены в прежних званиях и награждены. Многие получили медали «За отвагу» и ордена Славы третьей степени.
Вот и подумайте: орден Славы, солдатская награда, на груди у бывшего майора или подполковника. Для знающего человека этот орден выдавал штрафника с головой, потому что кадровых офицеров Славой не награждали.
Такая ирония получалась, награда за храбрость и одновременно клеймо.
Чтобы оценить поступок Горбатова, сравните его с генералом Батовым, командовавшим 65-й армией. Батов тоже использовал штрафников в серьёзных операциях, но освобождал только раненых и погибших (посмертно, как полагается по приказу). Не ранен, не истёк кровью, значит, «кровью не искупил», воюй дальше.
Формально Батов был абсолютно прав, он действовал по букве устава, а Горбатов, бывший зэка с Колымы, плюнул на букву и поступил по совести.
И вот ведь какая штука, никто из вышестоящих начальников ему за это не попенял. То ли побоялись связываться с человеком, которого «могила исправит», то ли сочли, что после такого рейда штрафники свою свободу честно заработали.
Пыльцын после сорок пятого прослужил ещё полвека и закончил генерал-майором. Воспоминания о штрафбате он выпустил под названием «Штрафной удар», а вот телесериал «Штрафбат» ненавидел до последнего дня.
В сериале штрафники бегут на пулемёты голодной толпой, а заградотряд стреляет им в спину. Ничего общего с тем, что было.
«У нас ни разу не появлялись ни кинооператоры, ни фотокорреспонденты»,- сокрушался Пыльцын, и оттого правду заместила выдумка.
Его не стало в восемнадцатом году, на девяносто пятом году жизни.
Горбатов пережил войну, стал комендантом Берлина (и с удивлением узнал, что комендант Вены оказался его бывшим сокамерником по тридцать восьмому году), потом командовал воздушно-десантными войсками.
Скончался в семьдесят третьем. Мемуары его вышли при жизни, в шестьдесят пятом, и после этого четверть века не переиздавались. Слишком честно было написано.
А в деревне Гадиловичи, где штрафбат в феврале сорок четвёртого переходил Днепр, в две тысячи семнадцатом поставили памятный камень.
До Берлина из кадрового состава 8-го батальона дошли всего трое.