Четвёртого октября 1937 года дверь камеры в уфимской тюрьме открылась, и на пороге появилась высокая женщина в добротном пальто. Галина Ивановна Затмилова, сидевшая у стены уже третью неделю, сразу её узнала: Мильда Оттовна Булле, член бюро обкома и орденоносец, человек из другого, ещё вчерашнего мира.
Булле держалась прямо, расспрашивала сокамерницу о допросах, слушала рассказы о ложных показаниях и улыбалась скептически, недоверчиво.
Тогда она ещё не знала, что через две недели вернётся в эту же камеру совсем другим человеком.
Но прежде чем рассказать, что случилось в тюремном коридоре за эти две недели, стоит вернуться на двадцать лет назад и объяснить, каким образом латышская учительница из Риги дослужилась до двух ромбов на петлицах.
Мильда Грундманис появилась на свет 29 апреля 1892 года в семье латышских учителей. Старшая из шести детей, она с малых лет привыкла отвечать за младших, и эта привычка командовать пригодилась ей позже в обстоятельствах совсем иного порядка.
Окончив женскую гимназию в 1911 году, Мильда поступила на Высшие женские курсы в Риге и преподавала немецкий язык. Тихая жизнь провинциальной учительницы кончилась в 1915-м, когда война погнала её в Петроград. Там, в столичной суете, она встретила Жаниса Буллиса и в 1917 году вышла за него замуж.
Счастье продолжалось считаные месяцы. Муж заболел чахоткой, и молодая пара перебралась в Кисловодск (куда тогда ехали все, кому врачи прописали горный воздух и минеральные воды).
В июне 1917-го Жанис Буллис умер. Мильде было двадцать пять, и она осталась одна в курортном городке, который на глазах перевоплощался.
А вот тут, читатель, история подбрасывает эпизод, от которого трудно удержаться.
В мемуарах Матильды Кшесинской, знаменитой балерины и бывшей фаворитки Николая II, есть коротенькое упоминание. Весной 1918 года в Кисловодск прибыл некий «комиссар Булле, по всей вероятности латыш», чтобы собрать с местных «буржуев» контрибуцию в тридцать миллионов рублей.
Кшесинская описывала, как этот комиссар сидел в Курзале, в ложе, соседней с ложей Великого князя Бориса Владимировича. Вот так, по одну сторону перегородки была балерина, бежавшая из Петрограда от большевиков, по другую, комиссар с мандатом на изъятие денег у публики, что когда-то аплодировала ей из партера.
Кшесинская, по понятным причинам, решила, что комиссар был мужчиной (фамилия-то латышская, и слово «комиссар» в русском языке мужского рода). Но муж Мильды к тому времени полгода как лежал в земле, а сама она с февраля 1918 года состояла секретарём Кисловодского горкома РКП(б).
Я полагаю, что в той ложе сидела именно Мильда. Других «комиссаров Булле» история не знает.
Впрочем, собирать деньги с великих князей было лишь началом.
Осенью 1918 года Мильду назначили политкомиссаром 1-го рабочего полка Совета обороны Северного Кавказа. Гражданская война на юге тогда шла жестокая и путаная (белые и красные, горцы и казаки, англичане с немцами, все друг с другом и каждый за себя).
В тяжёлых боях за Ессентуки командир полка свалился с тифом, и Мильда заменила его. Учительница немецкого языка повела полк в атаку, и полк этот бой выиграл. За это ей через десять лет, в 1928 году, вручили орден Красного Знамени (в Красной армии с наградами тогда не торопились).
С апреля 1919 года она возглавила политотдел 7-й кавалерийской дивизии XI армии, а с июня стала заместителем начальника политотдела всей армии. Начальником был Сергей Миронович Киров, человек, чья фамилия через пятнадцать лет станет поводом к началу Большого террора (хотя он-то к Мильде относился с уважением и по-товарищески).
Записки Сухорукова сохранили ещё одну подробность. Мильда была знакома с Марией Львовной Маркус, гражданской женой Кирова. Те двое жили вместе, но официально расписаться не могли, потому что православных с иудеями не венчали, а менять веру дочь еврейского часовщика Маркус отказывалась.
Но выкрутились они на удивление хитро. В поддельном паспорте Кирова на имя Дмитрия Корнева в графе «семейное положение» кто-то вписал «женат».
Дальше, с Кировым и XI армией, Мильда воевала на Кавказе, а осенью 1919 года её избрали секретарём Астраханского губкома. Карьера шла круто вверх. Но самый фантастический поворот ждал её в 1920 году.
В мае того года из Баку на Энзели, персидский порт, вышла Волжско-Каспийская военная флотилия Раскольникова. Формально требовалось вернуть корабли, угнанные белогвардейцами, на деле москвичи решали задачу покрупнее, и Мильда оказалась в самом центре этой авантюры.
В только что провозглашённой Гилянской Советской Республике (тут вам и Персия, и советская власть, и партизаны Кучек-хана, всё в одном флаконе) Мильду избрали ответственным секретарём ЦК Иранской компартии.
Рядом с ней, в составе Реввоенсовета Персидской Красной армии, работал её второй муж, Б.Л. Абуков.
Абуков, к слову, был человек колоритный. В донесении чрезвычайного уполномоченника Бабкина, адресованном Ленину, его описывали как «бывшего князя с Кавказа, офицера, коммуниста чуть ли не 19-го года». Этот бывший князь вёл в Энзели коммунистическую агитацию против Кучек-хана, чем вызвал гнев Раскольникова.
«Сообщаю основные директивы политики в Персии, - телеграфировал из Москвы Троцкий. - Никакого военного вмешательства под русским флагом. Никаких русских экспедиционных корпусов».
Но Абуков и Мильда продолжали действовать. Политбюро, махнув рукой, разрешило обоим «продолжать деятельность под видом добровольцев, принявших иранское гражданство».
Когда в июле 1920-го Персидская Красная армия взяла укреплённый Менджиль, из Энзели полетела радиограмма, подписанная «членом ЦЕКА ИКП и Реввоенсовета М.О. Булле».
Вот и подумайте: латышская учительница из Риги подписывает боевые сводки как член ЦК иранских коммунистов. Жизнь порой сочиняет сюжеты, до которых не додумается ни один романист.
Гилянская республика продержалась чуть больше года. Москва, поиграв в революцию на чужой территории, договорилась с шахским правительством, и «персидскую советскую власть» тихо свернули. Мильда к тому времени заболела тропической лихорадкой, климат Гиляна, влажный и жаркий, для латышки с Балтики оказался губительным, и её с мужем перевели в Иваново-Вознесенск, подальше от персидских болот.
С 1921 года она работала в Наркоминделе референтом по Персии (кому же ещё, если не ей, знавшей страну изнутри), а потом поступила на Восточное отделение Военной академии РККА, которое окончила в 1924-м.
Пять языков, включая французский, турецкий и немецкий, помимо русского и латышского. Работа в Коминтерне, членство в комиссии по чистке партии в 1929 году, и вот что горько. Те, кого она проверяла, через восемь лет сидели в камерах по соседству с ней, а может, и раньше.
К началу тридцатых годов Мильда Булле носила в петлицах два медных ромба, покрытых тёмно-красной эмалью. Это было звание дивизионного комиссара, категория К-11, соответствовавшая генерал-майору.
Во всей Красной армии таких женщин было лишь две, она да Мирра Сахновская, тоже выпускница Военной академии РККА (и тоже не пережившая 1937 год).
В 1933 году Мильду вместе с мужем перевели в Башкирию. Абуков занимал видные партийные должности, она к июню 1937 года дослужилась до исполняющей обязанности наркома здравоохранения республики.
Должность мирная, от военных дел далёкая, но аресты уже шли по всей стране конвейером, и прежние заслуги в расчёт не принимались.
Третьего или четырнадцатого октября 1937 года за ней пришли.
А ведь ещё летом она сидела в президиуме республиканских совещаний, и ей пожимали руку те же люди, которые теперь подписывали ордер на арест.
...И вот мы возвращаемся в ту уфимскую камеру. Записки Затмиловой, сохранённые в архиве Сахаровского центра, передают разговор почти дословно. Войдя в камеру, Мильда подсела к Галине Ивановне и спросила напрямик:
— Галина Ивановна, а вы видели когда-нибудь человека, который написал бы на себя и других ложные показания?
Затмилова кивнула не сразу.
— Нет, не видела, но я знаю, что такие есть.
Мильда не возражала, но на лице её играла скептическая улыбка.
«По её улыбке я видела, что она этому не верит», - вспоминала позже Затмилова.
Для Мильды, прошедшей Гражданскую и Персию, командовавшей полком в бою, идея о том, что крепкий человек может сломаться на допросе, казалась нелепой.
рез два дня Мильду увели к следователю. Помещение к тому времени набивалось всё плотнее, рассчитанное на девять мест, оно скоро вместило вчетверо больше, и Мильды среди этих людей не было. Недели через две дверь снова открылась, и Булле вернулась. Она сразу подошла к Затмиловой.
— Я подписала всё, что от меня требовали, - сказала она тихо.
Затмилова, не ожидавшая этого, помолчала.
— Почему?
— Я сидела семьдесят два часа, не поднимаясь. Под конец я уже ничего не соображала.
Конвейерный допрос, при котором следователи менялись через каждые несколько часов, а подследственный оставался на месте. Семьдесят два часа, трое суток подряд.
Затмилова, женщина жёсткая и в оценках своих не стеснявшаяся, отнеслась к объяснению с сомнением.
«Мне показалось это неубедительным, - писала она позже. - Нестарая, крепкая женщина, да ещё сразу после ареста. Я и теперь думаю, что дело было не в семидесяти двух часах допроса, а в каком-то изломе психики, который заставлял подчиняться представителям этого учреждения».
Кто из них был прав? Может быть, обе. Конвейер ломал и куда более закалённых, а «излом психики», о котором говорила Затмилова, был, пожалуй, рефлексом старого партийца.
Партия требует, «органы» знают лучше, сопротивляться бессмысленно. Тот же рефлекс, что в 1929 году усаживал Мильду в комиссию по чистке, теперь работал против неё самой.
Мильду Оттовну Булле обвинили по статье 58, пункты 10 и 11, то есть антисоветская агитация и участие в контрреволюционной организации. Приговор привели в исполнение тринадцатого июля 1938 года, ей было сорок шесть лет. В тот же день та же участь постигла её мужа, бывшего кавказского князя и революционера Абукова.
Реабилитировали обоих в октябре 1956 года.
А записки Затмиловой дожили до наших дней и хранятся в базе Сахаровского центра, среди сотен других свидетельств людей, которым повезло выйти оттуда живыми.