Дорога заняла чуть больше пяти часов. Триста девяносто километров — это если считать по карте. Если считать по жизни — бесконечность.
Сергей вёл «Ниву» уже пятый час, и проклятый дождь всё не прекращался. Небо над трассой висело низкое, серое, как старый ватник, и хлестало по лобовому стеклу так, будто хотело смыть саму дорогу к чертям собачьим. Дворники работали на пределе, с визгом елозили по стеклу, но толку было мало. Сергей вдавил педаль газа, обошёл фуру с лесоматериалами, и та окатила его веером воды из лужи.
Подписаться на мой ТЕЛЕГРАМ
— Твою мать, — выдохнул он, потирая лицо ладонью. Жест сам по себе, нервный.
В динамиках Цой пел про алюминиевые огурцы на брезентовом поле. Сергей слушал этот альбом ещё в девяностые, на кассетнике, когда они с отцом вдвоём перебирали движок в гараже. Тогда казалось, что жизнь — это просто. Открутил гайку, накрутил новую, завёлся — поехал. Сейчас гайки были другие, и откручивались они не ключом, а как-то сами собой, изнутри.
Он ехал к родителям. Мать звонила три дня подряд. Крыша в старом доме потекла, отец, несмотря на возраст, полез чинить сам, сорвал спину и теперь лежал пластом, но врачей вызывать отказывался, матерился и гнал всех в шею. Сергей должен был приехать, помочь с ремонтом, натаскать дров, вкрутить лампочку в предбаннике, где отец держал банки с соленьями в полной темноте, потому что ему было лень менять перегоревшую. Мелочи. Но из этих мелочей, как из капель, собирается жизнь.
— Серёж, ну хоть ты на него повлияй, — голос матери в трубке был усталый, надтреснутый. — Убьёт ведь себя, старый. Вчера полез в подпол, так я думала, всё, не вылезет.
— Приеду, мам. Завтра выезжаю.
Лена, его жена, сидела на диване, листала ленту в телефоне и делала вид, что не слушает. Красивая. Сергей до сих пор так считал, хотя за пять лет брака привык к её красоте, как к обоям. Тёмные волосы, собранные в небрежный пучок, длинные ноги, поджатые под себя, тонкие пальцы с идеальным маникюром. Она работала администратором в салоне красоты, и даже дома умудрялась выглядеть так, будто вот-вот выйдет на подиум.
— Поедешь со мной? — спросил он, хотя знал ответ.
— Серёж, я же сказала: у меня температура, — Лена поморщилась, демонстративно пощупала лоб. — Голова раскалывается. И потом, этот твой колодец, сортир на улице… Я городской человек, ты забыл?
— Помню, — кивнул он. — Я и не настаиваю. Лечись.
Он не настаивал. Потому что спорить с ней было бесполезно, а сил на скандалы не оставалось. Последнее время они вообще мало разговаривали. Жили в одной квартире, спали в одной постели, но между ними будто наросла какая-то корка, тонкая, прозрачная, но плотная. Он приходил с работы — она смотрела сериал. Она приходила — он уже спал. Иногда, по выходным, они занимались сексом — молча, быстро, без света, как соседи по коммуналке, оказывающие друг другу услугу. Она не испытывала того влечения к нему, что было раньше и просто выполняла супружеский долг.
— Возьми там у матери солений, — крикнула Лена из комнаты, когда он уже грузил сумку в прихожей. — У неё огурцы просто бомбические.
— Возьму.
Он закрыл дверь и спустился к машине. Лифт не работал третью неделю, объявление о ремонте висело ещё с зимы и успело пожелтеть. Сергей курил на лестнице, глядя, как дождь барабанит по козырьку подъезда.
До деревни оставалось километров сорок, когда дождь превратился в ливень. Не просто дождь — стена воды. «Нива» шла юзом, колеса то и дело срывались в глиняное месиво, которое раньше называлось грунтовкой. Сергей сбросил скорость до двадцати километров, вцепился в руль пальцами и ругался сквозь зубы.
— Да блин же… — выдохнул он, когда машину очередной раз занесло и развернуло поперёк дороги.
Он упёрся лбом в руль. Музыка давно замолка, но тишина была хуже любой музыки. В этой тишине он слышал только стук собственного сердца и шум дождя по крыше.
Звонить отцу пришлось. Тот ответил не сразу, долго кашлял в трубку.
— Батя, я не доеду. Дорогу размыло. Встал.
Отец молчал. Потом вздохнул, тяжело, со свистом.
— А я уж надеялся… Ладно, сын. Бывает. Ты там сам не рискуй. Разворачивайся, пока совсем не увяз.
— А крыша?
— Да хер с ней, с крышей. Переживём. Мать вёдра подставила. Как в девяносто третьем, помнишь? Тоже всё текло.
Сергей помнил. В девяносто третьем ему было десять, они с отцом лазили по крыше, замазывали щели гудроном, и отец учил его правильно держать шпатель. Тогда казалось, что отец — великан, что он может всё. А теперь великан лежит пластом и не может подняться, потому что спина — хренова гора на старости лет.
— Бать, как дорога подсохнет, сразу приеду.
— Да не парься, сын. Ты там… с Ленкой-то как?
Сергей помолчал.
— Нормально.
— Ну смотри. Ты это… если что, приезжай с ней. Мы всегда рады.
Отец не договаривал, но Сергей слышал подтекст. Отец никогда не любил Ленку. Считал её «городской фифой», которая из сына веревки вьет. Мать, наоборот, защищала: «Она молодая, красивая, Серёже с ней повезло». Спорить с матерью отец не мог, но свой взгляд имел.
— Ладно, бать, поеду.
— Бывай.
Сергей развернул машину и поехал обратно. Дождь всё хлестал, но теперь он ехал по накатанной, и мысли потихоньку отпустили. Он думал об отце, о матери, о том, как быстро летит время. Вспомнил, как в детстве они с пацанами бегали на этот самый пруд, который сейчас, наверное, вышел из берегов. Ловили карасей, жгли костры, врали девчонкам, что служили в десантуре, хотя какие там — десятый класс. Простая жизнь. Понятная.
Он включил радио. Попса, реклама, снова попса. Выключил.
Город встретил его мокрыми фонарями и пустыми улицами. Половина двенадцатого. Дождь здесь был — мелкий, противный, весенняя слякоть. Сергей припарковал «Ниву» во дворе, заглушил двигатель и сидел несколько минут, глядя на окна своей квартиры. Свет горел в спальне и на кухне. Лена, наверное, чай пьет. Или сериал смотрит. Температура у неё, бедняжки.
Он усмехнулся и полез за сигаретой. Пачка была пуста. Сплюнул, вылез из машины и пошёл к подъезду.
Третий этаж пешком. Сосед сверху, дядька лет шестидесяти, курил на лестнице, закутавшись в халат.
— Серёга? А ты чего не в деревне? — удивился он.
— Дороги размыло, дядь Миш. Пришлось вернуться.
— Да погода нынче, твою мать, — сосед покачал головой и затянулся. — У меня колено ломит — к дождю. А оно вон как льёт. Ты иди, иди, а то простынешь.
Сергей кивнул и пошёл дальше. На площадке третьего этажа он остановился. Из-за двери доносились звуки. Сначала он подумал, что телевизор.
Он прислонился ухом к двери. Холодный металл. Изнутри — голоса.
Сергей стоял у двери, и ему казалось, что он спит. Что это всё не взаправду, что он сейчас откроет глаза и окажется в машине, на обочине размытой дороги, и дождь будет барабанить по крыше. Но дверь была настоящей, замок — настоящим, и ключи в кармане — тоже настоящие.
Он достал ключи. Рука не дрожала. Это было странно. Он думал, что будет трясти, как в лихорадке. Но рука была твёрдой, движения — чёткими. Ключ вошёл в скважину бесшумно, провернулся с мягким щелчком.
На полу, поверх её аккуратных балеток, валялись мужские ботинки. Одни — засаленные рабочие, «грибы», с развязанными шнурками. Вторые — дешёвые лоферы, которые носят менеджеры из ларьков, чтобы казаться крутыми.
Сергей снял куртку. Повесил на крючок. Снял ботинки, поставил рядом. Всё как всегда. Движения медленные, будто во сне. Из спальни доносилось уже не просто — там шла работа. Скрип кровати, тяжёлое дыхание, её короткие вскрики, которые она пыталась сдерживать, но не могла.
На столе в кухне стояла бутылка коньяка «Три звездочки», три рюмки, одна опрокинута, недоеденная шоколадка «Аленка», огрызок яблока. Пеплом была засыпана тарелка. Смотрелось это так по-свински, что Сергей даже поморщился.
За стеной скрип усилился, перешёл в сплошную дробь, потом раздался короткий выдох, похожий на стон, и всё стихло. Он подошёл к двери спальни и толкнул её.
Лампа на тумбочке горела. Жёлтый свет заливал комнату, делая её похожей на дешёвую порностудию. Лена сидела сверху на здоровенном мужике с татуировкой на плече — якорь и надпись «Север». Мужик был потный, красномордый, с залысинами. Второй, тощий, в цепочке, стоял рядом с сигаретой и наблюдал за ними.
Лена замерла. Лицо её, с размазанной тушью, с раскрасневшимися щеками, медленно превращалось в маску ужаса. Она открыла рот, чтобы закричать, но звук не вышел.
Второй мужик, тот, что с цепочкой, застыл с сигаретой в руке. Татуированный под ней дернулся, пытаясь то ли выскользнуть, то ли прикрыться, отчего Лена, взвизгнув, завалилась на бок, открывая взгляду мокрую простыню.
— Серёж… — выдавила она наконец. — Серёж, ты…
— Дорогу размыло, — ответил Сергей ровным голосом. Он смотрел на мужика с цепочкой. — Потуши. В комнате воняет.
Мужик опомнился, затушил бычок в пепельницу на полу. Судорожно, торопливо. Детина под Леной натягивал на себя одеяло, закрывая голый живот с тёмной дорожкой волос.
— Мужик, ты это… — начал он. — Ты давай, без глупостей. Мы сейчас уйдем. Спокойно.
— Спокойно, — кивнул Сергей. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди. Лицо — ни одной эмоции. — Одевайтесь.
Лена сидела на кровати, поджав ноги, пытаясь прикрыться подушкой. Она смотрела на него с таким выражением, с каким, наверное, смотрят на приговор, когда уже знают, что расстрел неизбежен, но ещё надеются на помилование.
— Серёженька, — заговорила она быстро, захлебываясь словами. — Это не то, что ты думаешь. Честное слово, не то! Я не хотела, они сами… Я болела, мне было плохо, я вышла в магазин, а они во дворе сидели, попросили пива, ну, разговорились, зашли на минуту… А потом как-то само…
— Заткнись, — бросил Сергей.
Мужики одевались. Детина натягивал штаны, прыгая на одной ноге, и зло косился на Сергея. Тощий нацепил лоферы без носков — видимо, считал это писком моды.
— Слышь, командир, — детина выпрямился во весь свой рост. Под два метра, наверное. Руки как кувалды. — Ты не парься. Бывает. Баба твоя сама, мы не настаивали. Даже не думай ничего. Мы уходим, и все дела.
Сергей перевел на него взгляд. Пустой, безразличный. Как на мебель.
— Валите, — сказал он тихо.
Детина хотел что-то добавить, но тощий дернул его за рукав:
— Пошли, Колян. Сказано же — валим.
Они вышли из спальни, чуть не сбив друг друга с ног. В прихожей что-то грохнуло — задели вешалку. Хлопнула дверь.
Тишина.
Лена всё сидела на кровати, голая, с подушкой в руках. Слёзы текли по щекам, размывая тушь чёрными дорожками. Она смотрела на мужа, и в глазах её был не только страх, но и что-то ещё. Обида? Злость? Стыд?
— Собери вещи, — сказал Сергей. — Чтобы тебя здесь не было.
— Куда я пойду? Ночью? — голос её сорвался на визг. — На улицу?
— Мне плевать.
— Серёжа, пожалуйста! — она вскочила с кровати, набросив простыню на плечи, подбежала к нему. — Мы же уже год вместе! Ты не можешь просто так вышвырнуть меня! Я люблю тебя!
— Любишь? — переспросил он. В голосе не было иронии. Просто вопрос.
— Да! Да, люблю! Это ошибка, дурацкая ошибка, я была пьяна, они напоили меня… Серёжа, прости!
Она схватила его за руку. Он посмотрел на её пальцы, вцепившиеся в его запястье, потом перевел взгляд на её лицо. Красивое. Глупое. Чужое.
— Отпусти, — сказал он.
— Нет! Не отпущу, пока ты не скажешь, что прощаешь!
— Лена, — он говорил тихо, спокойно, как с больным ребёнком. — Отпусти руку. И иди собирай вещи. Пожалуйста.
Она разжала пальцы. Отступила на шаг. В глазах её что-то сломалось. Она поняла: не будет истерики. Не будет битья посуды. Не будет драки. Не будет ничего, за что можно зацепиться, что можно перетерпеть, перекричать. Будет только эта тишина и этот спокойный, чужой голос.
— Ты… ты чудовище, — прошептала она.
— Может быть.
Он развернулся и пошёл на кухню.
Он сел за стол, на то самое место, где ещё недавно сидел один из них и пил коньяк. Посмотрел на бутылку, на три рюмки. Одну взял. Коньяк как коньяк, дешёвое пойло. Он плеснул себе на донышко, выпил. Обожгло горло. Хорошо.
Из спальни доносились всхлипы, потом звук выдвигаемых ящиков, шуршание пакетов. Собирала.
Сергей смотрел в окно. Дождь всё лил. Фонарь во дворе мигал, раздражая глаз. На детской площадке качались на ветру пустые качели. Он вспомнил, как они с Леной гуляли здесь, когда она только переехала в его квартиру. Она смеялась, корчила рожицы, говорила, что хочет троих детей. Он тогда поверил. Глупо.
Он думал о том, что сейчас должен чувствовать что-то. Ярость. Боль. Обиду. Но не чувствовал ничего, кроме странной пустоты, как будто внутри вынули все внутренности и положили обратно, но не те, а чужие, не его. Может, это и есть то самое, что называют «сгорел»? Когда уже всё равно, когда никакие мужики не страшны, потому что страшнее — эта пустота.
Лена вышла из спальни с двумя большими сумками. Одетая, причесанная, умытая. Даже при полном параде — джинсы обтягивающие, свитерок, волосы уложены. Настоящая стерва. Она поставила сумки в прихожей и подошла к кухонному проему.
— Я ухожу, — сказала она. Голос ровный, как у него. — Ключи оставила.
— Хорошо.
— Серёж… — она помялась. — Я понимаю, что после такого… но может, ты хотя бы скажешь что-нибудь? Ударишь меня? Накричишь? Не молчи!
Он посмотрел на неё. Долго, внимательно. Потом сказал:
— Ты просила у матери огурцов. Я не привёз. Извини.
Она смотрела на него пару секунд, потом губы её задрожали, она резко развернулась, схватила сумки и вылетела из квартиры, хлопнув дверью.
Сергей остался один.
Он посидел ещё немного, потом встал, прошгел в спальню. Разобранная кровать, скомканные простыни, запах пота и перегара. Он подошёл к окну, открыл форточку. Холодный воздух ворвался в комнату, принося запах мокрого асфальта.
Он вернулся на кухню, налил себе ещё коньяка. Посмотрел на пустую рюмку, потом на бутылку. Допил остатки прямо из горла. Почувствовал, как тёплая волна разливается по телу. Хорошо.
Телефон зазвонил. Мать.
— Сынок, ты доехал? — голос её был встревоженным. — Я тут волнуюсь, дождь такой, на дорогах, говорят, аварии…
— Доехал, мам. Всё нормально.
— А чего голос такой? Устал?
— Устал, мам. Дорога тяжёлая.
— Ты поешь хоть. Ленка там? Покормит?
Сергей помолчал. Посмотрел на потолок.
— Нет, мам. Ленки нет. Уехала.
— Куда? На ночь глядя?
— К маме, наверное. Сказала, что ей нужно побыть одной.
Мать помолчала. В трубке слышалось её дыхание, старческое, с присвистом.
— Сынок… — начала она осторожно. — Вы чего, поссорились?
— Нет, мам. Всё хорошо. Не переживай.
— Серёжа, я же мать, я чувствую… Ты скажи, если что. Мы с отцом всегда за тебя, ты знаешь.
— Знаю, мам. Спасибо. Я позвоню завтра. И крышу приеду чинить, как дорогу подсушит.
— Да бог с ней, с крышей. Ты себя береги.
— Берегу. Целую.
Он нажал отбой и отложил телефон. Дождь за окном всё лил. Фонарь мигал. На кухне было темно, только свет от уличного фонаря пробивался сквозь мокрое стекло и рисовал на стене дрожащие тени.
Сергей сидел в этой темноте долго. Не думал ни о чём. Просто сидел и смотрел, как тени пляшут на обоях.
Потом встал, прошёл в спальню, сорвал простыни с кровати, скомкал их в комок и бросил в угол. Открыл шкаф, достал свежее белье, застелил постель. Аккуратно, как в армии учили, с уголками. Разделся, лёг.
Спать не хотелось. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как за стеной, у соседей, тихо играет музыка. Что-то старое, из девяностых. «Ласковый май» или что-то похожее. Женщина за стеной засмеялась, мужчина что-то ответил.
Обычная жизнь. Обычные люди. Обычная ночь.
Сергей закрыл глаза. В голове всплыло лицо отца, его морщинистые руки, его голос: «Вы это… если что, приезжайте. Мы всегда рады».
Завтра надо позвонить. Крышу… крышу он залатает сам. Как в детстве, со шпателем и гудроном. Отец будет сидеть внизу, покрикивать: «Левей бери, левей! Не так мажешь!» И это будет нормально. Понятно. Просто.
А всё остальное… Всё остальное было неважно.
Он повернулся на бок и провалился в сон — тяжелый, без сновидений, как в яму.
Утром его разбудил звонок в дверь. Настойчивый, долгий, с перерывами. Сергей встал, натянул джинсы, пошёл открывать. На пороге стоял сосед сверху, дядь Миша, с мокрым зонтом и озабоченным лицом.
— Серёга, ты дома? А я стучу, стучу… Ты это, извини, что бужу, но тут под дверью у тебя сумки стоят. Ленкины что ли? А она сама где?
Сергей посмотрел на него. Помолчал.
— Спасибо, дядь Миш. Я разберусь.
Он вышел и действительно, стояли две сумки. Те самые, с которыми Лена ушла ночью.
Сергей постоял, глядя на них. Потом взял, занёс обратно в квартиру. Поставил в прихожей. Расстегнул молнию на одной — сверху лежала записка, вырванная из блокнота, её почерком:
«Я не могу к маме. Она не примет. Я поеду в гостиницу. Приходи поговорить. Пожалуйста. Лена».
Сергей прочитал, скомкал записку и бросил в мусорное ведро. Закрыл сумки. Пошёл на кухню, включил чайник.
За окном светило солнце. Дождь кончился. Асфальт блестел, птицы орали за окном, жизнь продолжалась.
Он налил себе чай, сел за стол и долго смотрел в одну точку. Потом достал телефон, нашёл номер отца.
— Бать, привет. Как спина?
— О, сын! — отец обрадовался. — Спина как спина, терпит. А ты чего?
— Я приеду. Сегодня. Дорога, наверное, подсохла уже.
— Да ты чего? Отдохни хоть день. Вон, мать говорит, вы с Ленкой, кажись, поцапались…
— Не поцапались, бать. Разошлись. Совсем.
Отец замолчал надолго. Потом кашлянул.
— Понял, — сказал он коротко. — Ну приезжай, работа лечит. А там видно будет.
— Приеду.
Потом остановился, зачем-то подошёл к окну и выглянул во двор. Дети уже бегали по лужам, бабушки сидели на лавочке, мужики курили у подъезда. Обычное утро обычного города.
Где-то там, в гостинице сидела его жена и ждала, что он придет. Чтобы поговорить. Чтобы всё объяснить. Чтобы, может быть, попросить прощения.
Сергей постоял ещё минуту, глядя на этот двор, на этих людей, на это солнце. Потом отвернулся, взял её сумки и пошёл к выходу. Две большие, тяжелые. Полные её жизни, её вещей, её духов, её косметики, её надежд. Он подошёл к мусорным бакам и забросил туда их.
Потом сел в «Ниву», завёл двигатель.
Дорога до деревни заняла четыре с половиной часа. Солнце светило, птицы пели, и только где-то на горизонте, за лесом, собирались новые тучи.
Сергей ехал и думал об отце. О крыше. О том, как хорошо пахнет гудрон, когда его греешь на костре. О том, что жизнь, оказывается, очень простая штука. И очень длинная.
Он включил плеер. Цой пел про звезду по имени Солнце. Сергей подпевал вполголоса и смотрел на дорогу и в эту минуту был по-настоящему счастлив.
Подписывайтесь на мой ТЕЛЕГРАМ