В философии Канта пространство действия в процессе трансляции и экранизации времени присваивается трансцендентальному разуму и дает ему право сконструировать реальность мира по-новому. Но для того чтобы произошла юридическая передача символического наследия от высшего потенциала к низшему органу человеческого разума надо ликвидировать пространство и время в системе логической коннотации, по крайней мере, вытеснить их в ноуменальную область. Движение мысли должно быть разумным и лишено рассудочной традиционной связки истоков организации сознания. Так происходит разрыв сознательной преемственности, хранителя мотиваций потока времени. «Человек – разумный» выглядит как форма легализации правомочия разрыва. На самом деле это вероисповедание или дискурс как в логическом квадрате Аристотеля: «Все люди добрые». Сочетание «человек – разумный» необходимо непрестанно повторять как мантру усыпляя сознательность. Так ницшеанское: «Мы убили Бога» можно уже соотносить с кантовской революцией мысли. Если Бога нет, добро может быть только эгоистичным или принудительным.
Гегель объявляет «Конец истории» и «Объективацию Духа».
Конец истории можно связать с рассказом Платона об Андрогине, когда с развитием событий время движется вспять. Эволюция усилиями времени, создает человеческую реальность в самосознании жизни, при развороте сворачивает проект развития, и теперь грозит деконструкцией. Конечно, деконструкцию воспринимают как логический метод, но это феноменологический акт изменяющий качество онтологии мира в состоянии человеческого бытия. Меняется сознание и его отношение к Вечности. Мир становится фрагментарным и убивающим качественную организацию актуальности. Полноту бытия в ее целостности. Не удивительно, что представление о синтетическом восприятии отсылает уже в Древнюю Грецию, а дуализм в точке сборки воспринимается как восстание против власти разума.
Объективация Духа Гегеля в идеализме его предшественников обозначала бы феномен материи ограниченный формой. Так по Аристотелю форма активный творческий фактор, позволяющий вещи быть действительной, а материя – возможность, потенция. Форма ограничивает потенцию и выделяет, буквально выштамповывает эмпирическую реальность. Их объединяет вещь! Вот если мы природу видим только актуальной, а потенцию выносим за скобку, вещь становится неполной. Мы нарушаем пространственную симметрию в восприятии. Воображение проектирует невозможную реальность. Теряется фокус в интерпретации горизонта событий.
Объективный идеализм Гегеля очень просто мигрирует в материализм Маркса. Маркс утверждал, что «перевернул с головы на ноги» учение Гегеля. Такое понимание бытия становится плоским эмпирически ограниченным и материально закомплексованным. Если Гегель присваивает полномочия Вечности гносеологии знания, то Маркс дарит их объекту этого знания – эмпирической реальности. Это спор между тенью и тенью и Платон это понимал буквально. Субъект как наблюдатель либо выносится за скобку для чистоты эксперимента, либо исчерпывается психологией иррационального. Логика изгоняет из восприятия организующую власть пространства и времени. В ней нет Истока возможности для относительной способности бытия, нет силовой вертикали в субъекте становления, даже пространство-время становятся свойством инерции мира, огонь времени как Прометеем воруется у Вечности. Истинное бытие потенциальное, а не инерционное. В таком контексте все становится горизонтальным и эмпирически доступным. Сам процесс есть передача полномочий формальной обязательности присутствия. Это не нисхождение Вечности, а падение разума. Уже не существует опоры в процессе падения Абсолютного Духа от феноменологии времени к гносеологии мышления. Истории повторяются, горделивое восприятие движется стопами Люцифера.
Ницше связывает напряжение времени подгоняющего своих непослушных рабов с напряжением Воли Сверхчеловека. Величие, отрывающееся от зеркала мира и гнета времени получает юридическое право над всей толпой. Проблема отношений с потоком времени переносится на внешний контур героики. Внутренняя организация бытия становится внешней, а внешнее неустройство внутренним безобразием. Собственно поэтому и отрицается силовая вертикаль «диктатуры неба» и «ничто». Сверхчеловек не имея возможности восстановить высоту падения Духа готов сформировать иерархию власти радикального субъекта и установить надзирателя, Гегемона над всеми низшими формами бытия. Не имеющий «воли к власти» недостойный жить: «прах ты и в прах возвратишься». Вот только уже при жизни требуют рационального прореживания человеческих грядок.
В этом контексте Карл Маркс отсылает к восстанию масс, органичности зеркала мира, с отражением реальности отрицающего вертикаль небытия. Та самая бесформенная масса, которую так пытались смешать с материями, оказывается потенциальной силой объективного духа пробуждающего «диктатуры пролетариата». Это инстинктивное восстание низов против технических революций духа, разделяющих человеческое бытие на «тварь дрожащую» и «права имеющих». Капитализация власти, перекодируя человеческие ценности на рыночные и потребляемые, боится только этой стихии когда «ярость благородная вскипает как волна» и внутренний мир человечности требует восстановления своих прав во времени. Ни вещь, ни товар, а субъект становления в традиционном праве бытия.