При тусклом свете фонаря генерал-лейтенант Качалов вглядывался в помятую карту, исчерченную цветными карандашами за десять суток непрерывных боёв. Вокруг, в ночном смоленском лесу, ждали приказа остатки трёх дивизий, измотанные, потерявшие связь с соседями, но ещё не потерявшие надежду прорваться к своим.
Генерал знал то, чего не знали солдаты. Горловина «мешка» сжималась с каждым часом, и единственный выход, через деревню Старинку, уже заняли немцы. Через несколько часов ему предстояло сесть в танк и лично повести машину на прорыв. Ещё через двенадцать дней Сталин назовёт его трусом и предателем.
Но прежде чем рассказать, как это случилось, стоит вернуться на полвека назад, в пыльный Царицын на Волге, где мальчик Володя Качалов, сын сапожника, грыз науку в церковно-приходской школе и, надо полагать, ни о какой военной карьере не помышлял.
Отец его перебрался из села Городище в город, изготавливал сапоги и мечтал, чтобы сын вышел в люди. Сын вышел, он в 1910 году окончил Харьковское коммерческое училище. Ему было двадцать лет, впереди его ждала карьера бухгалтера или приказчика, и вдруг, круто повернув, он записался вольноопределяющимся в армию.
Что его толкнуло к военной службе, документы не сообщают, но к четырнадцатому году, когда грянула мировая война, Качалов уже был в строю.
В четырнадцатом он окончил школу прапорщиков, а воевать пришлось на Румынском фронте, Качалов командовал ротой, потом полком и дослужился до капитана (звание получил в январе семнадцатого, за несколько недель до того, как всё полетело кувырком).
В восемнадцатом, когда Россия раскололась на красных и белых, капитан императорской армии оказался среди красных. Ещё при Думенко, командире лихом и бесшабашном, Качалов ходил у него начальником штаба, потом перешёл на ту же должность во 2-ю Конную армию, а к концу Гражданской уже сам командовал кавдивизией имени Блинова.
С Деникиным дрался на Дону и Кубани, Врангеля бил в таврических степях, а когда фронты утихли, ещё два года гонялся за махновскими тачанками по Украине.
За Гражданскую получил три ранения, но из строя не ушёл ни разу. Позже, когда Качалова уже не будет в живых, начальник политотдела его армии В. П. Терешкин напишет о нём так:
Голоса на подчинённых не повышал никогда, грубости себе не позволял, а если ставил задачу, то объяснял её терпеливо и толково, пока последний командир батальона не кивал головой.
Вот вам, читатель, и весь Качалов. Большой, широкий, с голосом негромким и манерой дослушивать человека до конца, не перебивая.
После Гражданской он прошёл курсы «Выстрел», окончил Академию Фрунзе, а в тридцать восьмом, когда чистки повыбивали полкомандного состава, принял Северо-Кавказский военный округ.
В сороковом его перевели в Архангельск, подальше от тёплых краёв. В том же сороковом писатель Анатолий Корольченко (тогда ещё молоденький курсант) видел Качалова в ростовском театре на выпускном вечере. Генерал стоял перед молодыми командирами и говорил вещи, которые в те годы мало кто осмеливался произносить вслух.
— Я считаю своим долгом сказать, - передаёт Корольченко его слова, - война у наших ворот.
Зал молчал, курсанты переглядывались. Корольченко запомнил и генерала, и его речь, и тишину в зале. Он опишет это потом в своей книге, через много лет, когда имя Качалова уже будет очищено от клеветы.
Через год с небольшим пророчество сбылось.
Двадцать седьмого июня сорок первого Качалов получил директиву Ставки номер 0043, предписывавшую на базе войск Архангельского округа сформировать 28-ю армию.
Армия, надо сказать, существовала пока больше на бумаге, дивизии только стягивались, но генерал уже мчался на Западный фронт. К середине июля обстановка там была отчаянной. Немцы рвались к Смоленску, и контрудар из района Рославля был, по замыслу Ставки, частью общего замысла, по которому несколько оперативных групп должны были одновременно ударить на Смоленск и раздавить немцев в клещах.
Качалову досталось три дивизии: две стрелковых, 145-я и 149-я, да ещё 104-я танковая, которая к началу наступления даже не вышла на исходные позиции и догоняла на марше.
Двадцать третьего июля качаловская группа рванулась вперёд и влепила 18-й танковой дивизии вермахта такой удар, что та откатилась за реку Стометь.
Гудериан, человек самоуверенный и не склонный к панике, забеспокоился всерьёз. Для начала перебросил против качаловской группы 9-й армейский корпус, а когда и этого не хватило, стал стягивать подкрепления отовсюду.
Через четыре дня боёв соотношение сил выглядело так: десять немецких дивизий, считая две танковых и моторизованную, против трёх советских.
В послевоенных мемуарах Гудериан обронит, что положение под Рославлем в те июльские дни расценивал как «критическое», и для командира, привыкшего к победным рапортам, это было серьёзное признание.
Вот и прикиньте, читатель. Три дивизии, из которых одна так и не успела подтянуться, напугали танковую группу целиком.
К первым числам августа немцы навалились с флангов и сомкнули кольцо. Качаловская группа оказалась отрезана: дороги на восток перехватили два пехотных корпуса, с юга подпирал моторизованный.
Егоров, начальник штаба армии, успел отстучать в штаб фронта, мол, ведём бой в полном окружении, силы противника превосходят наши. Больше оттуда не пришло ни одного донесения.
Четвёртого августа ночью Качалов повёл людей на прорыв. Направление было одно, через деревню Старинку, уже занятую немцами. Пехота поднялась в атаку и залегла под огнём.
И тогда генерал-лейтенант (пятьдесят один год, командующий армией, человек, которому по должности положено сидеть в штабе и водить пальцем по карте) сел в танк. Машина рванулась к деревне, за ней потянулись остальные. Немецкий снаряд попал прямо в башню.
Немецкий генерал Гейер, командовавший 9-м армейским корпусом, потом объезжал поле боя и записал в дневнике, что бои у Ермолино поразили его ожесточённостью: всюду стояли обгоревшие остовы танков, а в одном из них лежал убитый советский командующий.
Его обнаружили в разбитой машине. Рослый мужчина в генеральской форме, на петлицах две звезды. Немцы похоронили его в отдельной могиле, на краю поля, рядом с братским захоронением его же солдат. Деревенские из Старинки наблюдали за похоронами и запомнили место.
Прошло двенадцать дней, и шестнадцатого августа Ставка выпустила приказ за номером 270. Я процитирую оттуда одну фразу, она того стоит: командующий 28-й армией, говорилось в приказе, «проявил трусость и сдался в плен немецким фашистам».
А следом шло пояснение, составленное с той особой казённой безжалостностью, какая бывает только у людей, пишущих за чужим столом, мол, штаб его из окружения выбрался, бойцы пробились, а генерал «предпочёл дезертировать к врагу».
Откуда взялась эта ложь?
Записки Терешкина и материалы позднейших расследований рисуют картину. Кто-то из выходивших из окружения (имя доносчика так и не было установлено с полной точностью) сообщил Мехлису, что генерал «бросил войска и уехал на танке к немцам». Мехлис, в те дни заместитель наркома обороны, доложил Сталину.
Проверять не стали, да и некогда было, фронт трещал по всем швам, виноватые были нужны немедленно. Двадцать девятого сентября Военная коллегия Верховного Суда собралась и, не имея перед собой ни подсудимого, ни свидетелей, ни единого допроса, вынесла заочный приговор: расстрел.
В бумагах суда записали, что генерал, дескать, «воспользовавшись находившимся в его распоряжении танком, перешёл на сторону врага». Вдумайтесь, человека приговорили к расстрелу именно за то, в чём он и принял свой последний бой, за танк, который стал его последним рубежом.
Колесо покатилось. Двадцатого августа, четыре дня спустя, в Свердловске постучали в дверь квартиры, где жила эвакуированная семья генерала.
Увели жену, Елену Николаевну, и её мать, Елену Ивановну. Обеих провели через Особое совещание при НКВД и дали по восемь лет лагерей, как положено «родне предателя».
Маленького сына взяла к себе первая жена Качалова, Анна Ивановна. Над ней самой висела та же опасность, но пронесло. Тёща генерала, старая женщина, не вернулась из лагеря, она скончалась в сорок четвёртом.
А немцы тем временем использовали имя Качалова по-своему.
Появились пропагандистские листовки с фотографией «сдавшегося в плен советского генерала». Фото, по одной версии, отретушировали (сняли и подретушировали снимок); по другой, нашли в танке фотокарточки генерала и сделали «фотошоп» образца сорок первого года.
Так или иначе, листовки разбрасывали над советскими позициями, и каждая подкрепляла ложь приказа номер 270.
Вот что меня поражает. Ведь ещё в сорок втором, когда разгромили один из немецких штабов, в захваченных бумагах обнаружили донесение о боях с окружённой 28-й армией, и из этого донесения чёрным по белому следовало, что русский генерал прорывался, а не сдавался.
Тремя годами позже, в мае сорок пятого, бывший начальник штаба 37-й армии генерал Добросердов на допросе рассказал, что пленные из качаловской группы видели своими глазами, как немецкие солдаты вытаскивали из подбитого танка командарма, который уже не дышал.
Правда, стало быть, была известна давно, но пылилась в канцелярских папках. Егоров, начштаба армии, пережил Качалова на двое суток. Он пал у деревни Утехово, когда пытался вывести остатки штабной группы, рядом с ним пал батальонный комиссар Смирнов. Сдавшихся среди старших командиров 28-й армии не оказалось ни одного.
Елена Николаевна вышла из лагеря в 1949-м, отбыв срок полностью. Поселилась в Малоярославце (в Москву «близким родственникам предателей» путь был заказан) и начала борьбу за имя мужа.
Она писала во все инстанции, получала отказы и писала снова. Добилась того, что в январе 1952 года следователи поехали на Смоленщину и запротоколировали показания жителей деревень Водневка и Старинка. Деревенские рассказали всё: и как танк горел, и как из него вытащили человека в генеральской форме, и как немцы закопали тело на краю поля. В ноябре пятьдесят второго провели эксгумацию и по сохранившимся приметам установили, что это Качалов.
Казалось бы, всё ясно. Да и МГБ ещё за год до эксгумации, в пятьдесят первом, отписало в ЦК, что никаких достоверных свидетельств измены Качалова у них нет и не было, но бумагу эту Сталину так и не показали, она осела в недрах аппарата.
А в августе пятьдесят второго (вслушайтесь в хронологию, читатель: до эксгумации, которая всё подтвердит, оставалось три месяца) Елену Николаевну забрали снова.
Её обвинили в «антисоветской агитации», по-русски говоря, женщина слишком настойчиво добивалась правды о муже, и кому-то это не понравилось.
Имя Качалова очистили только после марта пятьдесят третьего, когда хозяина Кремля не стало. В декабре того же года Военная коллегия отменила приговор, висевший на генерале двенадцать лет.
Через неделю ЦК вернул ему партбилет, посмертно. В феврале пятьдесят четвёртого министр обороны подписал приказ, из которого следовало, что Качалов пал в бою. Останки перенесли на кладбище в посёлке Стодолище и поставили над могилой бюст.
А орден Отечественной войны первой степени нашёл адресата лишь в шестьдесят пятом, через двадцать четыре года после того последнего танкового броска.
Елена Николаевна пережила реабилитацию мужа всего на четыре года. Её не стало в пятьдесят седьмом, ей было всего сорок пять. Лагеря, допросы, годы писем по инстанциям забрали всё, что оставила война.
Совхоз на тех землях, где генерал принял свой последний бой, назвали «Качаловским», а в феврале сорок третьего года Ростов-на-Дону, город, в чьём театре Качалов когда-то предупреждал молодых командиров о грядущей войне, был освобождён от немцев.
Освобождала его, среди прочих, 28-я армия, которую генерал формировал в первые дни войны и которой ему так недолго довелось командовать.