В документальном сборнике «Поединок с Абвером», изданном к полувековому юбилею советских спецслужб, среди историй о матёрых диверсантах и хитроумных радиоиграх затесался один персонаж, которого составители, кажется, включили туда не без внутреннего колебания.
Персонаж этот не тянул ни на Зорге, ни даже на захудалого Штирлица, звали его Абрам Яковлевич Гиршман, и это был одесский еврей, красноармеец, а впоследствии, если верить чекистам, матёрый агент абвера, провокатор трёх концлагерей и фашистский шпион.
Вот только история его похождений, изложенная теми же чекистами, при внимательном чтении вызывает больше вопросов, чем даёт ответов.
Для начала, читатель, просто задумайтесь. Еврей, попавший в немецкий плен летом сорок первого, по всем законам той войны должен был погибнуть в первые же дни, а то и часы.
Знаменитый «Приказ о комиссарах», изданный ещё до начала войны, предписывал уничтожать на месте политработников Красной армии как «носителей сопротивления».
Оперативный приказ номер восемь, подписанный шефом полиции безопасности, пошёл дальше и впервые назвал всех евреев как целевую группу, подлежащую ликвидации.
Историк Павел Полян прямо указывает, что систематическое убийство пленных евреев началось буквально двадцать второго июня сорок первого, раньше, чем первые массовые акции против гражданского еврейского населения.
Евреи-красноармейцы стали первыми жертвами Холокоста. В лагерях проверяли фамилии, спрашивали девичью фамилию матери, а в шталаге 352 под Минском немецкий офицер по фамилии Липп додумался до медицинского осмотра, который безошибочно выявлял евреев.
По разным подсчётам, от пятнадцати до двадцати процентов пленных отсеивались при таких «сортировках» и уже не возвращались.
И вот в этих условиях Абрам Гиршман, 1920 года рождения, одессит, не только выжил, но прошёл три лагеря, нигде не был ни расстрелян, ни даже избит.
Мало того, немцы сделали его своим человеком.
Отец его, Яков Моисеевич Гиршман, жил в Одессе, и человек он был, судя по всему, осторожный, из тех, кто на рожон не лезет. В сорок первом, едва запахло жареным, Яков Моисеевич эвакуировался, а после освобождения города спокойно вернулся на ту же улицу (кстати, составители сборника её указали, но я обойдусь без подробностей). Сын пошёл другой дорогой. Абрама призвали перед войной и отправили служить в Прибалтику, в Литву. Часть стояла где-то под Шауляем, и это обстоятельство решило всё.
Двадцать второго июня сорок первого немцы ударили по Прибалтике с такой силой, что уже к концу первой недели фронт рухнул. Части РККА попали в «котлы» тысячами. Подразделение Гиршмана оказалось в окружении. Составители «Поединка с Абвером» описывают произошедшее скупо, но выразительно:
«Война застала Гиршмана в Литве, часть попала в окружение... Струсил. Отлежался в кустах, а потом первому попавшемуся немцу заявил, что сдаётся в плен».
Как именно это выглядело, сборник не расписывает, но реконструировать нетрудно. Пыльная дорога, по обочине бредут пленные, и солдатик выползает из канавы с поднятыми руками:
— Не стреляйте! Ich spreche Deutsch!
Конвойный опустил винтовку и присмотрелся. Парень трясся, но говорил по-немецки. Таких не стреляли на месте, а вели в колонне, иногда даже отдельно.
Рядом, в том же бою, погиб младший лейтенант Железняков. Ему осколок попал в голову, он упал и больше не поднялся. Гиршман это видел. Он запомнил фамилию и звание погибшего, что впоследствии ему очень пригодилось.
Дальше начинается та часть истории, которая поражает больше всего.
Гиршмана привели в лагерь Гробиня (небольшой лагерь для военнопленных в Латвии), и там, вместо гибели, его ожидала карьера. Абрам знал немецкий, а переводчики в лагерях были на вес золота. Его определили на эту работу, и первое время он просто переводил.
Но в каждом лагере работала контрразведка абвера, и люди из этих подразделений занимались вербовкой агентуры среди пленных. Им нужны были доносчики, которые будут выявлять скрытых комиссаров, коммунистов, евреев и тех, кто готовит побег. Переводчик, свободно ходящий по баракам и слышащий все разговоры, подходил для такой работы идеально.
Когда именно Гиршман согласился стать провокатором, никто не знает, возможно, его даже не спрашивали, но он им стал.
Переводчик ходил по баракам, заводил разговоры, расспрашивал новичков, где служили да кем, выяснял, кто проговорится, кто назовёт знакомого офицера или выдаст себя слишком грамотной речью. Комиссары и политруки, прятавшиеся среди рядовых, были главной добычей. Иные из них месяцами держались, называли себя поварами и ездовыми, а потом один неосторожный разговор с «земляком-переводчиком» ставил на них крест.
Нетрудно представить, как это выглядело:
— Земляк, ты откуда? - Гиршман подсаживался к новичку, протягивал сигарету. Тот, измождённый, брал.
— Из-под Шауляя. Семнадцатая стрелковая.
— А комбат у вас кто был? Я там рядом стоял, может, знаю кого...
И человек начинал говорить, а наутро его уводили.
Результат работы Гиршмана в Гробине изложен в сборнике одной фразой:
«В лагере Гробино он выдал фашистам более двадцати патриотов, в том числе политработников Яковлева и Иванова, которых гитлеровцы расстреляли».
Двадцать с лишним человек. О расстрелянных Яковлеве и Иванове ничего больше не известно, кроме фамилий и того, что они были политработниками. Люди прятались, называли себя рядовыми, надеялись дождаться конца войны, и Гиршман их сдал.
Вот тут, читатель, стоит на секунду остановиться. Гиршман по документам оставался евреем (по крайней мере, на этом этапе). То есть лагерная администрация знала, кто он, и не только не тронула его, а перевела в рижский лагерь, а оттуда в гатчинский.
Составители «Поединка с Абвером» об этих перемещениях пишут так:
«Предательской деятельностью Гиршман занимался и в рижском лагере, и в гатчинском, куда его перевели как опытного провокатора».
Опытного. Слово подобрано точно. Человек стал профессиональным доносчиком, и его передавали из лагеря в лагерь, как передают ценное оборудование.
Сколько человек он выдал в Риге и Гатчине, сборник умалчивает, но формулировка «опытный провокатор» подразумевает, что счёт увеличивался.
А теперь, с позволения читателя, о самом загадочном повороте этой истории.
Осенью сорок третьего абверовцы решили использовать Гиршмана по-новому. Шёл третий год войны, немцы откатывались после Курска, и разведка лихорадочно забрасывала агентов за линию фронта.
Ставка делалась на количество, а не на качество. Из лагерей вербовали сотнями, обучали на коротких, в несколько недель, курсах при абверкомандах и отправляли к партизанам или в советский тыл.
Агентам давали поддельные документы, нехитрую легенду и краткий инструктаж. Как отмечал историк Рейнхард Отто, «гестапо и военная контрразведка» в лагерях «внедряли своего провокатора» с такой лёгкостью, что «конспиративную сеть можно было создать без особых сложностей по целому региону».
Но одно дело доносить в лагере, и совсем другое дело работать за линией фронта. Большинство этих «шпионов» (кавычки тут уместны) сдавались при первой возможности, а то и гибли, не добравшись до цели.
Контрразведка СМЕРШ ловила их пачками, но план для Гиршмана был особенный.
Абверовцы организовали ему «побег» из гатчинского лагеря. На руках у Гиршмана оказались поддельные документы на имя младшего лейтенанта Железнякова, погибшего в первый день войны под Шауляем.
Согласно легенде, «Железняков» бежал из плена, добрался до партизан, а оттуда должен был выйти к регулярным советским частям. Задание, как его излагает сборник, выглядело так: проникнуть к партизанам, затем влиться в ряды Красной армии, «вести работу по разложению войск, заниматься сбором шпионских сведений и при удобном случае возвратиться к немцам».
Я, признаться, перечитал это дважды. Рядовой боец (пусть даже младший лейтенант), затерянный где-то в пехотном подразделении после проверки у особистов, должен был «разлагать войска» и «собирать шпионские сведения»? Какие сведения мог добыть младший лейтенант в пехоте? Номер своей роты? Фамилию старшины? И каким образом рядовой пехотинец собирался «при удобном случае вернуться к немцам», когда фронт уходил на запад, а линия соприкосновения простреливалась насквозь?
Автор книги, из которой взята эта история, тоже задаётся этим вопросом. Он пишет с нескрываемым скепсисом, дескать, все попытки Гиршмана скрыть еврейское происхождение «были хороши только до первой бани».
И предлагает два объяснения.
Первое: историю приукрасили сами чекисты, составлявшие юбилейный сборник (им ведь нужен был «матёрый шпион», а не мелкий лагерный доносчик).
Второе: абверовцы попросту сбросили отработанный материал. Гиршман знал слишком много, чтобы его отпустить, и слишком мало стоил, чтобы его беречь. Провокатор, полезный в лагере, за линией фронта превращался в обузу. Проще было отправить его на задание, с которого он, скорее всего, не вернётся, и списать.
Есть и третья версия, о которой составители сборника не упоминают, но которая напрашивается сама. Гиршман мог сам попросить о переброске.
Осенью сорок третьего, после Курска и Сталинграда, даже лагерным провокаторам было ясно, чем закончится война. Оставаться провокатором означало ждать, пока советские войска освободят лагеря, а дальше, как пить дать, трибунал.
Бежать «к партизанам» под чужим именем было хоть каким-то шансом. Авантюрным, глупым, но шансом.
Так или иначе, «младший лейтенант Железняков» отправился к партизанам. Как именно его разоблачили, составители «Поединка с Абвером» не описывают, ограничившись упоминанием, что контрразведка его «вскрыла».
Но догадаться нетрудно. Любого бывшего военнопленного, вышедшего из-за линии фронта, ждала фильтрация. Особисты из контрразведки СМЕРШ допрашивали таких людей подробно и со знанием дела: где служил, кто командир, как попал в плен и как бежал. Один и тот же рассказ заставляли повторять по нескольку раз, сверяя детали с документами частей.
Достаточно было запросить данные на настоящего младшего лейтенанта Железнякова, чтобы выяснить, что тот погиб в июне сорок первого.
А ещё была стандартная санобработка, та самая процедура, по которой немцы выявляли евреев. «Железняков» по документам значился русским, а при медосмотре всё указывало на другое. Дальше, надо полагать, разговор был коротким.
— Так ты, значит, Железняков? - особист постучал карандашом по столу. Гиршман кивнул. - А скажи-ка мне, Железняков, какой ты национальности?
После этого Гиршман рассказал всё.
Дело передали в военный трибунал. Приговор был предрешён.
Вот такая история. Нацисты, объявившие евреев подлежащими поголовному уничтожению, этого конкретного еврея не тронули, кормили и перевозили из лагеря в лагерь, а напоследок снабдили поддельными документами.
Расстреляли Абрама Гиршмана уже на нашей территории, по приговору советского трибунала. Двадцать с лишним человек, которых он выдал в Гробине, в Риге и в Гатчине, тоже погибли только от немецких пуль и без всякого трибунала, а младший лейтенант Железняков, чьё имя Гиршман украл, лежал в литовской земле с первого дня войны и не знал, что его фамилию впишут в поддельный документ абвера.
В юбилейном сборнике «Поединок с Абвером» очерк о Гиршмане занимает от силы две страницы. Среди радиоигр и ловких операций он смотрится как-то неловко, будто составители сами не были уверены, зачем его туда поместили.
Может, затем, чтобы показать, как ловко работала советская контрразведка, а может, затем, что история эта, при всей её неприглядности, отвечает на вопрос, который составители так и не задали вслух: сколько ещё таких гиршманов прошло через лагеря и не попало ни в какие сборники?