За окном плацкартного вагона догорал скучный весенний закат, а дородный Аркадий Прокофьевич Брюхвинский глухо вещал:
– Вот, что я тебе скажу, Пилюлин, – он поднял вверх указательный палец, – всё, что сейчас в мире делается, иначе как дьявольщиной не назовёшь.
Пилюлин, сухой и подтянутый, с острым кадыком и высокомерно полуприкрытыми веками, усмехнулся в ответ, звеня ложечкой в стакане остывшего чая.
— Вы что, тоже в мистику подались, Аркадий Прокофьевич? – снисходительно спросил он.
Коллеги тряслись в поезде, уносящем их к далёкой ферме, откуда пришло известие о массовом и необъяснимом падеже скота. Разбираться отправили директора санэпидемстанции Брюхвинского вместе с молодым ветеринаром Пилюлиным.
– Тут реальность, – заявил Брюхвинский. – Разве не видишь, что грядут последние времена? Хаос и морок поглотили умы. Люди творят чёрт знает что! И без беса тут не обошлось.
– Чепуха! – отмахнулся ветеринар. – Происходящее есть не что иное, как иллюзии перенасыщенного ума. Дело не в чертях, а в количестве событий и отсутствии верной информации. Вот они, ваши бесы.
– Да? А как ты объяснишь американские выходки или бредни политиков? Снова войну на Ближнем Востоке развязали, –досадовал Брюхвинский. – Знак последних времён!
– Дорогой Аркадий Прокофьевич, – Пилюлин допил чай и откинулся на спинку сидения. – Последние времена в истории наступали много раз и ещё наступят. Только мы с вами, увы, их уже не увидим.
– Тогда откуда взялась повальная бесноватость? — воскликнул Брюхвинский.
– В том-то и штука, — оживился Пилюлин, – что бесноватости нет, а есть мираж. Просто нам, обывателям, не хватает времени и мозгов, чтобы всё распутать и построить причинно-следственную связь.
– Какую связь?
– Логика буксует! – авторитетно пояснил Пилюлин. – Когда у человека от множества событий закипает мозг, он, чтобы найти объяснение, впадает в мистику или суеверия. А дьявол ваш, извините, здесь только козёл отпущения. Раньше новость о падеже скота могла прогреметь на всю Россию. А теперь?
Пилюлин очень досадовал, что о его миссии не написало ни одно СМИ, и сердился на войны и катаклизмы, отнимающие у него славу. Поезд остановился и коллеги сошли. У платформы их ждал нехорошего зелёного цвета старенький автомобиль, в который они пересели.
– Или вот ещё, – продолжил в машине разговор Пилюлин, – сейчас все пошли к магам и гадалкам, амулеты покупают, а почему?
– Почему? – спросил Брюхвинский, глядя на бескрайние грязные поля.
– Потому что ничего не понимают ни в своей, ни в чужой жизни, – объяснил Пилюлин. – Им бы остановиться, подумать, да куда там!
– Ты хочешь сказать, что никакой катастрофы не происходит?
– Конечно!
– И жизнь идёт своим чередом?
– Ещё бы!
– И ты бы мог, остановившись и подумав, всё-всё разъяснить?
– Запросто! Дремучий необразованный человек считает так: Америка начала войну – значит скоро конец света. Мистикой поясняет. А их президента, возможно, всю ночь мучала изжога, вот он и озверел. Всё, если поразмыслить и сложить цепь событий, можно умом понять и логикой прояснить без всякого колдовства!
Автомобиль высадил их у облезлой гостиницы, где им дали ключи от обшарпанного номера с двумя промятыми кроватями.
– Тогда, будь добр, – достав из чемодана полосатую пижаму и прищурив глаз, предложил Брюхвинский, – логически, без бесовщины объясни-ка, что на Ближнем Востоке делается?
Всю ночь, вооружившись бумагой и ручкой, Пилюлин при тусклой лампе расписывал коллеге хитросплетения ближневосточной политики, доказывая, что в этом хаосе всё логично и предсказуемо. Брюхвинский только успевал кивать и таращить глаза. Когда же лекция закончилась, Пилюлин лёг в кровать и уснул, а Брюхвинский в пижаме в тревоге покинул номер.
На утро Пилюлин проснулся в номере один и, позавтракав, вышел на улицу.
– Вот он – колдун! – закричал Брюхвинский, указывая толпе на Пилюлина. – Всё ночь, подлец, рассказывал мне про бесовские планы! Лично знается! Сжечь его!
– С его приездом и молоко в погребе скисло, – пропищала сухая старуха.
На скотном дворе в догоревшем костре ещё долго дымились останки падшей скотины и заезжего колдуна...