В этой деревне, зажатой в узкой речной долине, утро всегда начиналось одинаково. Солнце долго не могло пробиться из-за скал, и внизу стоял густой, как молоко, туман. Избы здесь стояли крепкие, с высокими крыльцами, чтобы снегом не завалило вход.
У колодца столкнулись двое. Дед Савелий, старик с лицом, похожим на сушёный гриб, и молодой парень Никита, который приехал в эти края всего год назад, но уже успел обрасти бородой и привыкнуть к местным порядкам.
— Слышь, Савельич, — Никита поставил пустые вёдра на обледенелый настил. — Ты говорил, что в этих краях земля стонет. Я ночью проснулся от того, что под полом будто ворочался кто-то большой. Не крысы это, больно звук утробный.
Старик медленно опустил журавль колодца, прислушиваясь к скрипу цепи.
— Почудилось тебе с непривычки, — буркнул Савелий. — Хотя места тут такие, что земля и впрямь живая. Деревня ведь на старых пустотах стоит. Под нами пещеры каменные, в них вода и гуляет. Когда река подмерзает, воздух в норах мечется, вот тебе и стоны.
— Да какие пещеры, дед? — Никита зябко передёрнул плечами. — Там звук был такой, будто зверь вздыхает. Тяжело так, с присвистом. Я свечу зажёг, а тени на стене сами собой заплясали.
Савелий наконец вытянул ведро, полное ледяной крошки. Он посмотрел на парня исподлобья.
— Ты, парень, в ту сторону, где марь начинается, не ходи пока. Там лес чёрный, туда даже волки зимой не забредают. А то, что в доме слышал... ты под порог корочку хлеба положи да забудь. Тайга лишнего любопытства не прощает, она его быстро из человека вытряхивает.
Никита хотел было возразить, что он не из пугливых и в городе на стройках и не такое слышал, но старик уже подхватил коромысло и побрёл к своей калитке, оставляя на снегу глубокие следы от валенок.
***********************
Никита проводил старика взглядом и подхватил вёдра. Ледяная вода плескалась, обжигая пальцы, но он почти не чувствовал холода. У самой калитки его встретила старая рябина. Её гроздья горели на снегу алыми пятнами, точно рассыпанные бусины. Пара ворон сцепилась в ветвях, они орали дурными голосами и хлопали крыльями, вырывая друг у друга подмёрзшие ягоды.
Он толкнул тяжёлую дверь, и в лицо сразу ударил запах жилого тепла, сухих трав и чего-то родного, от чего сердце в груди пускалось вскачь. Настя стояла посреди горницы. На ней была только тонкая ночнушка из белёного льна, которая не скрывала, а лишь подчёркивала силу её молодого тела.
Она переступала босыми ногами по тёмным половицам. Доски под её ступнями отзывались глухим, знакомым скрипом. Никита замер у порога, не в силах отвести глаз от её высокой фигуры. У Насти были широкие, крутые бёдра и тяжёлая, пышная грудь, которая мерно вздымалась при каждом вдохе. Тёмные волосы рассыпались по плечам густой волной, доходя почти до самой поясницы.
От неё пахло так, что у Никиты кружилась голова. Это был запах нагретой кожи, парного молока и чего-то ещё, неуловимого, что заставляло кровь гудеть в жилах. Желание накатило мгновенно, горячей волной от живота к паху. Они были вместе всего полгода, и эта жажда друг друга не утихала ни на час. Каждое их утро превращалось в борьбу страстных объятий, когда весь остальной мир с его морозами и таёжными шорохами переставал существовать.
Настя обернулась и чуть прищурилась, заметив его взгляд. По её лицу разлилась ленивая, сытая улыбка девушки, которая знает свою власть. Она медленно потянулась, закинув руки за голову, и ткань рубахи натянулась, очерчивая каждый изгиб её тела.
— Долго ты, Никитушка, — выдохнула она, и в её голосе послышался призывный смешок. — Вода-то поди совсем заледенела, пока ты с Савельичем лясы точил.
Никита бросил вёдра прямо у входа, не заботясь о том, что вода расплескалась по полу. Он сделал шаг к ней, чувствуя, как внутри всё натягивается, словно тетива лука. Ему было плевать на стоны земли и предостережения старика. Здесь, в этом тёплом коконе избы, была его правда, его единственное спасение от чёрной мари, которая караулила за окном.
*********
Никита шагнул к ней и обхватил руками, сминая тонкий лён ночнушки. Настя выдохнула ему в шею, и этот жаркий выдох окончательно выбил почву из-под ног. Её тело под ладонями было упругим, налитым молодой силой, с той особенной кожей, которая на ощупь напоминает тёплый бархат. Он зарылся лицом в её тёмные волосы, вдыхая густой аромат лесных трав и чистого женского тепла.
Он чуть отстранился, чтобы заглянуть в её глаза. В их глубине плясали весёлые и опасные искорки. Уголки её губ подрагивали в полуулыбке, маня и обещая куда больше, чем слова. Никита медленно опустил ладонь в принесённое ведро, зачерпнул горсть ледяной, обжигающей воды и плеснул прямо на грудь Насти.
Лён мгновенно промок, став прозрачным и тяжёлым. Ткань облепила кожу, и под ней сразу обозначились два тёмных бугорка. Настя охнула от холода, по телу её побежали мелкие мурашки, а соски натянулись, отчётливо проступая сквозь мокрую материю. Этот контраст ледяной воды и её пышущего жаром тела подействовал на Никиту как удар.
Он повёл ладонью ниже, оглаживая мокрую ткань на животе, и спустился к упругим изгибам бёдер. Пальцы крепко впились в податливую плоть, притягивая девушку к себе так близко, что между ними не осталось места даже для воздуха. Настя закинула голову, подставляя шею под его поцелуи, и Никита нашёл её губы. Они были мягкими, томящими и какими-то удивительно вкусными, будто впитали в себя всю сладость лесной малины и горечь морозного утра.
Она ответила на порыв с той же силой, вцепляясь пальцами в его плечи. Весь мир за стенами избы — с ворчанием земли, со старым Савельичем и чёрной марью — перестал существовать. Остался только этот скрип половиц под их весом и бешеное биение двух сердец в тишине просыпающейся деревни.
************************
После долгой ночи и жаркого утра в избе запахло по-другому — печным дымом и раскалённым маслом. Настя, накинув на плечи старый бабушкин платок, ловко орудовала у чела печи. Она пекла блины, тонкие, кружевные, с хрустящим краем. Никита сидел у стола, подперев голову кулаком, и смотрел, как она двигается. В каждом её жесте была грация молодой хозяйки, которая только-только пробует свою силу над этим домом.
Этот дом достался Никите от бабки. Старая лиственница стен ещё помнила прежних жильцов, но теперь здесь всё дышало ими двоими. Он привёз Настю сюда из посёлка осенью, почти сбежал, не слушая упрёков и пересудов. Ему девятнадцать, ей едва исполнилось восемнадцать — самый возраст, чтобы верить в своё бессмертие и в то, что тайга покорится их любви.
Настя поставила перед ним тарелку с пышущей горкой.
— Ешь, работник, — она ласково ткнула его пальцем в плечо. — А то за утро все силы растерял.
Никита подцепил блин, обмакнул его в густую сметану и зажмурился от удовольствия. Идиллия была такой плотной, что её, казалось, можно потрогать руками.
— Насть, я вот что думаю, — заговорил он, прожевав. — Надо нам тут корни пускать по-настоящему. Дом крепкий, огород весной поднимем. Савельич говорит, земля здесь добрая, если к ней с поклоном.
Настя присела напротив, обхватив ладонями кружку с горячим взваром.
— Пускать-то пускать, Никит. Да только скучно мне порой становится, когда ты в лес уходишь. Может, заведём кого? Собаку вон, или козу хотя бы. Чтобы живая душа в доме была, когда метель за окном воет.
Никита усмехнулся, вспоминая слова старика про «живую землю».
— Собаку — это можно. Шнурка какого-нибудь задиристого, чтобы ворон на рябине гонял. А насчёт козы подумаем. Тут сено косить — умаешься, марь кругом. Но осваиваться надо. Я не хочу назад, в город этот пыльный. Там мы никто, а здесь — хозяева.
Настя вздохнула, глядя в окно, где снегири багровыми каплями сидели на ветках. Ей было хорошо и страшно одновременно. В восемнадцать лет весь мир кажется огромным, а эта затерянная в лесах деревня — единственным местом, где их никто не найдёт. Она протянула руку и накрыла его ладонь своей.
— Лишь бы ты рядом был, — тихо сказала она. — А с тайгой мы договоримся.
***************
Ночь вползла в избу серым удушливым туманом. Никита спал крепко, раскинув руки, его дыхание было ровным и тяжёлым, как у человека, за день вычерпавшего все силы. Настя открыла глаза от странного звука. Это не был скрип половицы или вздох старого дерева. Звук шёл из глубины дома, будто кто-то длинными сухими костями скребёт по белёной печи.
Она осторожно высвободилась из-под одеяла. Босые ноги коснулись ледяного пола, и по коже мгновенно пробежала дрожь. Настя накинула на плечи рубаху и побрела по тёмному коридору в сторону зала. В горнице стояла мёртвая тишина, прерываемая лишь редким потрескиванием остывающих углей.
У самой печи, в густой тени, кто-то стоял.
Настя замерла, прижав ладонь к губам, чтобы не вскрикнуть. Силуэт был женским, но каким-то неправильным, изломанным. Существо стояло спиной к ней, облачённое в лохмотья, которые когда-то могли быть платьем. Длинные, неестественно тонкие руки свисали вдоль тела, а вместо пальцев тускло поблёскивали костяные наросты, похожие на когти старой росомахи. Эти когти медленно, с противным скрежетом, выводили узоры по кирпичной кладке печи.
— Бабушка? — едва слышно выдохнула Настя, надеясь, что это лишь дурной сон.
Существо начало поворачиваться. Медленно, с сухим хрустом в шейных позвонках. Когда лунный свет, пробившийся сквозь морозный узор окна, упал на его голову, Настя почувствовала, как крик застревает в горле ледяным комом.
Лица не было. На его месте зияла рваная пустота, заполненная шевелящейся массой, похожей на серый ком или переплетённые корни. Там, где должны были быть глаза, копошились белые черви, а челюсть, лишённая кожи, была неестественно вытянута вниз, обнажая жёлтые зубы. Существо издало звук — не то стон, не то клокотание воды в глубоком колодце.
Настя попятилась, нащупывая позади себя стену. Она хотела позвать Никиту, но лёгкие будто наполнились ледяной крошкой. Тварь сделала шаг вперёд, и когти на её лапах удлинились, с тихим, торжествующим хрустом.
В эту секунду луна зашла за тучу, погружая залу в абсолютную, непроглядную тьму. Настя услышала только стремительный шорох босых костлявых ног по половицам и резкий запах гнили, который мгновенно заполнил всё пространство вокруг неё.
********************
Никита проснулся от неестественной, звонкой тишины. Солнце ещё не взошло, и в спальне стоял серый предутренний сумрак. Он повёл рукой по постели, но наткнулся лишь на холодную простыню. Насти рядом не было.
— Насть! Ты чего в такую рань вскочила?! — сиплым со сна голосом позвал он, но ответом ему был лишь сухой треск остывающей печи.
Он нехотя поднялся, сунул ноги в тапки и побрёл в залу. На пороге он скользнул обо что-то липкое. Взглянув вниз, Никита увидел широкую тёмную полосу, которая тянулась по половицам от самого входа в кухню. Сердце ухнуло куда-то в пустоту, а в нос ударил густой запах свежей крови, перемешанный с чем-то тошнотворно-сладким.
Он поднял голову и оцепенел.
Настя ….. Она висела под самым потолком, вздёрнутая на тяжёлый кованый крюк, на котором бабка когда-то подвешивала туши забитого скота. Её тело было раскрыто одним страшным, уверенным движением — от самого горла до низа живота. Рёбра были аккуратно раздвинуты в стороны, обнажая пустое нутро, из которого всё ещё валил едва заметный пар.
Внутренностей не было. Кто-то или что-то вычистило её с пугающей аккуратностью, словно опытный забойщик разделывал барана перед долгой зимой. Длинные тёмные волосы, которые Никита ещё вчера перебирал пальцами, теперь слиплись в тяжёлые кровавые жгуты и свисали вниз, касаясь пола. Лицо девушки застыло в немом, застывшем крике, а пустые глазницы смотрели в никуда.
Никита попятился, чувствуя, как ноги становятся ватными. Кровь мерно капала с её пальцев, разбиваясь о дерево с глухим, ритмичным звуком: кап... кап... кап... Под ногами захлюпало. Весь пол в зале был залит багровым, и в этом зеркале отражались белые кости её грудной клетки, сияющие в слабеющем лунном свете, как зубы огромного капкана.
В этот момент из-под пола, прямо под ногами Никиты, раздался тот самый утробный вздох... Только теперь это точно был не просто звук воздуха в пещерах. Это было сытое, довольное чавканье чего-то, что только что закончило свою трапезу.
********************
Никита стоял посреди залитой кровью горницы, не чувствуя ни холода, ни собственного дыхания. В голове стоял стеклянный звон. Он не закричал даже — горло пересохло, превратившись в наждак. Пальцы сами нашли топорище у печи. Грузное привычно легло в ладонь, и это было единственное, что ещё связывало его с реальностью.
Он подошёл к деревянному люку в полу. Тот был приоткрыт, и из щели тянуло не сырой картошкой, а застоялым болотным смрадом и теплом разлагающегося мяса. Никита толкнул крышку. Она ушла в сторону без единого скрипа, обнажая провал.
Лестница была бесконечной. Он спускался ступенька за ступенькой, глубже, чем должен был быть этот подпол. Стены из бревенчатых сменились склизким камнем, а затем и вовсе расступились, открывая своды огромной пещеры. Звук его шагов тонул в мягком, сером насте плесени, который толстым ковром устилал дно подземелья.
В центре этого зала, под низким сводом, колыхалась гора плоти. Это была огромная, жирная гусеница, чьё белёсое туловище пульсировало в такт хриплому дыханию. Но самое страшное было сверху. Из складчатого, покрытого слизью тела рос торс старой бабки. Жирные щеки свисали до плеч, глаза тонули в наплывах жёлтого жира, а рот постоянно жевал, перетирая что-то невидимое.
Тварь повернула голову. На её губах ещё не застыла кровь Насти.
— Пришёл, внучок знахаркин, — просипела она, и голос её напомнил Никите звук рвущейся бересты. — Топор принёс? Это ладно… Гнев — дрова хорошие, на них дело спорится.
Никита замахнулся, но ноги будто приросли к липкому ковру плесени. Он не мог шевельнуть ни единым мускулом.
— Не дури, — чавкнула ведьма. — Бабка твоя, покойница, мне долг оставила. Она ведь в этих краях не просто травки сушила. С нами водилась, силы у болота просила, чтобы род твой не заглох. За всё платить надо, а срок пришёл только сейчас. Нам, с сёстрами, нужда приспела.
Она подалась вперёд, и её жирное тело затряслось от беззвучного смеха.
— Есть в деревне один охотничек. Стар, да силён верой своей. Савелием кличут. Он нам дорогу поперёк переходит, заговоры наши путает, лес от нас закрывает. Сами мы к нему подступиться не можем — молитва у него крепкая.
Тварь вытянула костлявую руку с чёрными когтями и указала на выход из пещеры.
— Сходишь к нему. Сердце его мне принесёшь. Живое, тёплое. Сделаешь — и Настю твою верну. Жилы сошьём, кровь обратно вольём, будет как новенькая. Не выполнишь — вторую половину её туши сожру, а тебя здесь гнить оставлю, пока сам в тлен не превратишься.
Никита смотрел на это чудовище, и в его душе что-то окончательно сломалось. Образ Насти, висящей на крюке, и обещание этой жирной твари сплелись в один узел. Выбора не было. Ведьма знала, на что давить: бабка еще его при жизни Савельича уважала, но Настя была для Никиты всем миром.
— Иди, — прохрипела ведьма, закрывая маленькие, заплывшие жиром глаза. — Кровь на топоре уже есть. Добавь ещё немного, и вернёшь своё счастье.
Никита медленно повернулся и побрёл обратно к лестнице. В его руке всё так же был зажат топор, но теперь он казался неподъёмным, словно был вылит из свинца.
************************
ПРОДОЛЖЕНИЕ ТУТ <<<<<<<<ЖМИ СЮДА
НРАВИТСЯ КАЧЕСВТЕННЫЙ КОНТЕНТ?
************************