Анна стояла у плиты, бездумно помешивая густой, наваристый бульон. Пар поднимался над кастрюлей, оседая мелкими каплями на кухонном окне. На улице моросил мелкий, противный осенний дождь, ветер гнул голые ветви деревьев, но в квартире было жарко. Даже слишком жарко, так, что перехватывало дыхание. И дело было вовсе не в жарко натопленных батареях или кипящем на плите обеде. Дело было в людях, которые заполнили собой каждый угол ее некогда спокойного и тихого гнездышка, вытеснив саму хозяйку на обочину собственной жизни.
Ровно двадцать один день назад на пороге их с Павлом небольшой квартиры появились нежданные гости. Зинаида Петровна, свекровь Анны, женщина грузная, громкая и привыкшая повелевать, и золовка Людочка — девица двадцати восьми лет, вечно ищущая свое женское счастье и не желающая утруждать себя тяжелым трудом. С ними через порог перевалились два огромных, набитых вещами сундука и несколько пухлых дорожных сумок.
«Мы буквально на три денечка! — щебетала тогда Людочка, скидывая в коридоре тяжелые сапоги и бросая плащ прямо на единственный свободный стул. — По столице погуляем, наряды новые посмотрим, да и домой. Соскучились по нашему Павлику, спасу нет, сил нет терпеть разлуку!»
Анна тогда искренне улыбалась, радуясь приезду родни мужа. Ей хотелось показать себя гостеприимной хозяйкой. Она накрыла богатый, щедрый стол: запекла птицу с яблоками, нарезала сытные салаты, достала из запасов лучшие домашние соленья. Павел светился от гордости и счастья, обнимая мать и сестру. Первый вечер прошел в теплых беседах, воспоминаниях о детстве и радостном смехе.
Но три дня пролетели как один миг, за ними незаметно потянулась целая неделя, потом вторая, а дорогие гости и не думали собираться в обратный путь. Выставки оказались слишком утомительными, погода для долгих прогулок — неподходящей, а городская суета утомила Зинаиду Петровну в первый же выход из дома. Поэтому большую часть времени родственницы проводили в четырех стенах. Точнее, в зале, на широкой мягкой постели, уступать которую они не собирались.
Анна трудилась в конторе, вела строгий учет бумаг и чисел на местном предприятии. Труд требовал огромного внимания, сосредоточенности и ясной головы. Но возвращаться домой с каждым днем становилось все тяжелее, словно она шла не в родную крепость, а на каторгу.
Едва она переступала порог, как на нее обрушивался бесконечный шквал мелких упреков, жалоб и поручений.
— Анечка, ты сегодня так поздно пришла, мы уж заждались, — тянула Зинаида Петровна, не отрывая взгляда от вечерней передачи на голубом экране. — Мы с Людочкой так проголодались, аж живот сводит. Там в кладовой пусто, одни мыши с голоду плачут. Ты бы сходила на рынок, купила мяса хорошего, парного. Только смотри, не жирного, у меня печень слабая, сама знаешь. И творога домашнего возьми, Людочке нужно здоровье укреплять.
Анна, глотая горькую усталость и пряча слезы, молча брала тяжелые плетеные сумки и шла на рынок или в ближайший гастроном. Покупки тяжелым грузом ложились на ее хрупкие плечи, она несла их по темным улицам, сгибаясь под тяжестью. Но еще тяжелее на сердце было от того, что семейные деньги таяли на глазах с пугающей скоростью.
Содержание двух дополнительных взрослых людей, привыкших ни в чем себе не отказывать в еде и удобствах, пробило огромную брешь в их скромных накоплениях. Павел отдавал свое жалованье Анне, но этих денег едва хватало на оплату жилья и самые простые нужды. Все траты на богатое питание теперь тянули на дно их небольшой достаток. Анна давно мечтала отложить немного средств на поездку к морю или хотя бы на новые зимние сапоги, но теперь все ее сбережения уходили на отборную вырезку и сладкие гостинцы для золовки.
Людочка тоже не отставала от матери. Она могла спать до обеда, а проснувшись, оставляла после себя гору грязной посуды.
— Аня, я там свои кружевные платки в тазу оставила, — небрежно бросала золовка, проходя мимо кухни с накрашенными ногтями. — Ты их руками постирай, пожалуйста, мыло возьми мягкое, а то они испортятся. Мне самой никак нельзя, я руки берегу.
На исходе второй недели Анна попыталась поговорить с мужем. Они уединились на кухне поздно ночью, когда гости наконец уснули.
— Паш, — тихо начала она, глядя в родные глаза в поисках поддержки. — Твои мама и сестра… Они когда думают в обратный путь собираться? У нас уже почти не осталось средств на жизнь. Я сегодня отдала последние бумажные деньги за эту рыбу и ягоды для Люды. Нам не на что будет хлеба купить до конца месяца.
Павел недовольно поморщился, отводя взгляд, и тяжело вздохнул.
— Аня, ну как тебе не совестно такие речи вести? Это же моя семья! Мама меня вырастила, ночей из-за меня не спала, кусок не доедала. А Люда — родная кровь. Неужели мы им куска пирога пожалеем? Они же гости в нашем доме. Потерпи немного, не век же они тут будут. Не могу же я указать на дверь собственной матери!
— Я не прошу указывать им на дверь, — голос Анны дрогнул, но она заставила себя говорить твердо. — Я прошу их хотя бы немного помогать по хозяйству. Или вносить свою долю за питание. Я прихожу со службы и встаю ко второй смене: варю, мою котлы, стираю их вещи. Зинаида Петровна вчера бросила свои наряды на пол со словами «Аня уберет, ей не в тягость». Паша, мне в тягость! Я живой человек, я устала!
— Ты всё преувеличиваешь, накручиваешь себя, — отмахнулся муж, вставая из-за стола. — Женские хлопоты всегда были на тебе, ты же хозяйка очага. Будь мудрее, не устраивай ссор на пустом месте из-за куска мяса.
Анна тогда промолчала. Горькая обида тугим комком свернулась в груди, перекрывая дыхание. В ту ночь она поняла страшную истину: от мужа защиты и понимания ждать не стоит. Для него она должна была оставаться удобной, всепрощающей и молчаливой прислугой при его драгоценной родне. Ее чувства и ее труд для Павла ничего не значили.
Шла третья неделя. Аппетиты гостей только росли. Простая, скромная пища их уже не радовала. Зинаида Петровна требовала разносолов на завтрак, Людочка просила заморских фруктов и дорогого сладкого к чаепитию. Ни разу ни одна из них не предложила сходить за припасами или достать свой кошелек, чтобы оплатить хотя бы буханку черного хлеба. Они жили так, словно находились на полном обеспечении в богатом доме отдыха.
Анна сняла бульон с огня и задумалась о том, что завтра ей нужно будет отдавать долги за воду и тепло, а в тайнике осталась лишь жалкая горстка медных монет. Она медленно вытерла руки о передник, подошла к шкафу и достала чистый лист бумаги и остро заточенный карандаш.
Сев за кухонный стол, она начала писать. Цифры ложились на белую бумагу ровными, беспощадными столбиками. Анна обладала прекрасной памятью счетовода. Она вспомнила каждый поход на рынок, каждый килограмм отборной говядины для свекрови, каждую коробку дорогого угощения для золовки. Она сложила стоимость всех съеденных запасов, добавила примерную стоимость воды и света, которые лились и горели в квартире круглые сутки по прихоти гостей.
Итоговая сумма поразила ее саму. Это была ровно ее месячная получка. Деньги, которые она зарабатывала тяжелым умственным трудом, портя зрение и отказывая себе во всем. Деньги, съеденные чужим равнодушием.
В этот момент дверь скрипнула, и на кухню вплыла Зинаида Петровна. На ней был старый, но добротный халат, волосы собраны в небрежный узел.
— Аня, чем это опять пахнет? Снова суп варишь? — свекровь недовольно сморщила нос, брезгливо заглядывая в кастрюлю. — Мы же его ели три дня назад. Тяжелая пища, для моего желудка вредно. Людочка просила рыбу запечь с овощами. И где густые сливки? Я люблю есть с хорошими сливками, а не с той водицей, что ты вчера принесла с рынка.
Анна медленно положила карандаш. Она посмотрела на свекровь снизу вверх, затем перевела взгляд на исписанный цифрами лист бумаги. Внутри нее что-то громко щелкнуло. Тот невидимый стержень безграничного женского терпения, который гнулся все эти недели до самой земли, вдруг выпрямился с оглушительным, яростным звоном. Пелена спала с ее глаз.
Она больше не была робкой и покорной невесткой, готовой угождать в ущерб себе ради призрачного мира в семье. Она была взрослой женщиной, чей труд, чьи средства и чью душевную доброту нагло и безжалостно использовали.
— Рыбы не будет, Зинаида Петровна, — голос Анны звучал на удивление спокойно, ровно и обжигающе холодно.
— Это еще почему? Что за новости? — густые брови свекрови поползли вверх от возмущения и удивления. — Наш Павлик сказал, что ты должна заботиться о нас со всем усердием!
— Потому что любая забота стоит денег, — Анна взяла со стола исписанный лист бумаги и уверенно протянула его опешившей женщине. — А они у меня закончились. До последней копейки. Вот, посмотрите внимательно. Это подробный расчет того, сколько ваша с Людочкой жизнь в моем доме стоила мне за эти три недели. И знаете что? Я решила, что моя щедрость на этом полностью окончена. С завтрашнего дня любая еда в этом доме будет подаваться вам только после оплаты вот этого счета.
Зинаида Петровна побледнела так сильно, что ее лицо слилось по цвету с белой стеной. Она уставилась на бумагу в руках невестки, словно это была ядовитая змея, готовая к броску.
— Ты... ты в своем уме, бесстыжая?! Выставлять денежный счет родной матери мужа?! Да я Павлику сейчас всю правду расскажу! Он тебя живо на место поставит, укажет, где твое место! — задыхаясь от негодования и хватаясь за сердце, закричала свекровь.
— Рассказывайте, не стесняйтесь, — Анна равнодушно пожала плечами, развязала тесемки передника и бросила его на стул. — Заодно пусть ваш Павлик сам сходит на рынок и купит вам рыбу. На свои личные деньги. Если они у него еще остались после ваших визитов.
Громыхая домашними туфлями, Зинаида Петровна бросилась вон из кухни. Через минуту из зала послышались громкие причитания, звон капель от сердца и театральный плач разбуженной золовки. Анна стояла посреди пустой кухни, слушая этот разгорающийся семейный пожар, и впервые за долгое время чувствовала не гнетущую вину, а странную, пьянящую и дерзкую свободу. Битва за себя только начиналась, и отступать она не собиралась.
Стук входной двери раздался ровно в семь часов вечера. Анна, сидя в кресле у окна в их с Павлом небольшой спальне, даже не пошевелилась. Обычно, заслышав этот звук, она радостно бежала в прихожую, ласково встречала мужа, помогала снять тяжелое суконное пальто и сразу звала к накрытому горячему столу. Сегодня всё было иначе. Из комнаты гостей доносились громкие причитания, звон стеклянной посуды с успокоительными каплями и возмущенный, шипящий шепот. Едва щелкнул железный замок, как Зинаида Петровна коршуном вылетела в коридор.
— Сыночек! Павлуша! — заголосила свекровь так жалобно и громко, словно в доме случился страшный пожар. — Дождались мы с Людочкой черного дня! Выгоняет нас твоя жена, куском хлеба попрекает! На улицу гонит, под дождь холодный!
Анна слышала тяжелые шаги мужа, стук снимаемых сапог и его растерянное бормотание.
— Мама, что стряслось? Кто выгоняет? Успокойтесь, вы же бледная совсем, на вас лица нет! Люда, дай матери воды из графина!
— Какая вода, Паша! — встряла золовка, выходя из зала в кружевной накидке, тоскливо заламывая руки. — Нам тут счет выставили. За каждую крошку, за каждую ложку каши, за каждое яблоко! Твоя Анна совсем совесть потеряла. Мы к вам со всей душой, с открытым сердцем, а она из нас должников делает. Вот, полюбуйся на ее художества!
Дверь в спальню распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, жалобно скрипнув петлями. На пороге стоял Павел. Лицо его пошло красными пятнами, грудь тяжело вздымалась, а в руках он сжимал тот самый исписанный неровными цифрами лист бумаги, который Анна оставила на кухонном столе. В глазах мужа плескались гнев, обида и совершенное непонимание. Он смотрел на жену так, словно видел перед собой совершенно чужого человека.
— Аня, что это за представление? — голос Павла дрожал от сдерживаемой ярости. Он потряс смятым листком в воздухе. — Ты в своем уме? Выставлять денежный счет моей матери? Моей родной сестре?! Ты опозорила меня перед моей семьей, втоптала в грязь мое доброе имя!
Анна медленно поднялась с кресла. Ее колени предательски дрожали, сердце колотилось где-то в самом горле, мешая дышать, но внешне она оставалась пугающе спокойной. Это ледяное спокойствие далось ей дорогой ценой — ценой долгих недель унижений, невыносимой усталости и растоптанных чувств.
— Это не представление, Паша, — тихо, но твердо ответила она, глядя мужу прямо в глаза. — Это простой подсчет. Сухой остаток. Твоя семья живет здесь уже почти месяц. И всё это время они живут за мой счет и за счет моего здоровья.
— За твой счет?! — Павел шагнул вперед, яростно скомкав несчастный лист бумаги в кулаке. — Мы одна семья! Мои деньги — это наши деньги, твои деньги — это наши общие средства! Как ты можешь считать куски мяса в тарелке у женщины, которая дала мне жизнь?
— Твоих денег, Паша, хватило ровно на первую неделю их пребывания здесь, — Анна скрестила руки на груди, словно защищаясь от его колючих слов. — Ты отдаешь мне свое жалованье, да. И из этого жалованья мы платим за жилье, за свет, за дрова. Остальное уходит на пропитание. Так вот, твои родные едят так, что наших общих средств больше нет. В кубышке пусто. Я сегодня отдала торговцу на рынке последние медяки. Завтра нам не на что будет купить даже овсяной крупы и буханки серого хлеба.
Муж осекся. Красные пятна на его щеках сменились нездоровой, болезненной бледностью. Он попытался подобрать слова, открыл рот, но Анна не дала ему опомниться, выплескивая всё, что накипело на душе.
— Твоя мать требует парную говядину и густые сливки к утреннему чаю. Твоя сестра не может прожить и дня без дорогих сладостей и заморских плодов. Я тружусь с утра до вечера на предприятии, свожу сложные числа, а потом бегу на рынок, тащу тяжелые сумки, надрывая спину, стою у раскаленной печи и стираю их белье в тазу. Я стала бесплатной прислугой в собственном доме. И если ты считаешь, что это правильно, то ты меня совсем не бережешь.
— Мама отдала нам пуховые перины, когда мы поженились! — вдруг вспомнил Павел, хватаясь за этот довод как за спасительную соломинку. — Она подарила нам столовое серебро! А ты теперь считаешь каждую потраченную на нее копейку. Это же черная неблагодарность, Аня!
— Перины давно свалялись, Паша, а серебро лежит в шкафу, потому что есть им пустую похлебку не с руки, — печально улыбнулась Анна. — И дарить подарки на свадьбу — это радость, а не покупка вечного билета на полное содержание. Я благодарна твоей матери за тебя. Но я не давала клятвы служить ей до конца своих дней, забыв о себе.
— Ты... ты всё переводишь на медяки и бумажки! — попытался защититься Павел, но его голос уже не звучал так грозно и уверенно. — Это же низко, Аня! Это мелочно! Мама — пожилая женщина, у нее слабое здоровье, ей нужен покой и хороший уход! А Людочка... она просто привыкла к ласковому обращению. Неужели ты не могла подойти ко мне, сказать ласково, мы бы сели рядышком и всё решили миром!
— Я подходила, — горько усмехнулась Анна, чувствуя, как предательски щиплет глаза. — Неделю назад я просила тебя поговорить с ними. Просила намекнуть, что нам тяжело тянуть такие траты. Что ты мне ответил? Вспомни! «Потерпи, будь мудрее, не устраивай ссор из-за куска мяса». Я терпела. Мое безграничное терпение закончилось ровно там, где закончились наши последние сбережения.
Павел тяжело опустился на край кровати, обхватив голову обеими руками. Бумажный комок упал на узорчатый ковер. В соседней комнате Зинаида Петровна продолжала громко вздыхать, видимо, надеясь, что сын сейчас выйдет и объявит о безоговорочной победе над непокорной невесткой.
— И что ты теперь предлагаешь? — глухо спросил муж, не поднимая глаз. — Сказать матери: «Уходи, ты слишком много ешь»? Опозориться на всю родню?
— Я предлагаю тебе стать хозяином своих слов и поступков, — Анна подошла ближе, глядя на его согбенные плечи. — Ты хочешь быть щедрым сыном и заботливым братом? Будь им. Но не за мой счет и не моими руками. С завтрашнего дня я больше не буду покупать им еду. Я не буду готовить разносолы на три персоны. Я сварю себе пустой картошки и съем ее. А ты можешь взять где-нибудь в долг, пойти на рынок, принести им тяжелые сумки и встать к плите. Покажи свою горячую сыновнюю любовь на деле.
— Ты жестокая женщина, — прошептал Павел, глядя на нее снизу вверх с нескрываемой обидой. — Я тебя не узнаю. Куда делась моя добрая, ласковая Анечка?
— Твоя добрая Анечка устала быть тягловой лошадью, — отрезала она, чувствуя, как внутри разливается холодная пустота. Слезы, которые так долго просились наружу, высохли, не успев пролиться. — Завтра я ухожу на службу рано утром. Завтрак для своих гостей готовь сам. И помни: Зинаида Петровна не пьет вчерашний чай, а Людочке нужно подать теплое молоко.
Анна отвернулась и подошла к платяному шкафу, всем своим видом давая понять, что разговор окончен. Павел еще несколько минут сидел в тяжелом, давящем молчании. В воздухе повисло густое, удушливое напряжение. Трещина, пробежавшая между ними в ту ночь, когда он отказался выслушать ее мольбы о помощи, сейчас на глазах превращалась в глубокую, непреодолимую пропасть.
Наконец муж тяжело поднялся и, не сказав больше ни слова, вышел из спальни. Анна слышала, как он вошел в зал, как разом стихли причитания свекрови. До нее доносился приглушенный бас Павла, который что-то торопливо объяснял, и недовольные, но уже более тихие, испуганные возгласы золовки.
Этой ночью Павел спал на узком диване в зале, уступив свою просторную половину кровати обиженной сестре, которой, по громким словам матери, «сделалось дурно от душевных волнений». Анна осталась в спальне совершенно одна. Она лежала в темноте, глядя в белый потолок, и слушала, как осенний дождь бьет в мутное стекло. Ей было до дрожи страшно от того шага, который она совершила, но впервые за долгие недели на измученной душе было удивительно легко и свободно.
Утром она сдержала свое твердое слово. Анна оделась в простое платье, собрала волосы в строгий узел, выпила стакан воды на пустой кухне и молча покинула квартиру. На кухонном столе остался лежать расправленный листок с цифрами, а рядом — пустой кошелек, красноречиво свидетельствующий о том, что пора безграничного гостеприимства подошла к своему суровому концу. Впереди был долгий день, и Анна точно знала: к вечеру в их доме разразится настоящая буря.
Павел проснулся от того, что в зале громко и требовательно стучали ложечкой о край фарфорового блюдца. Голова после бессонной ночи на узком, неудобном диване гудела, шея затекла, а во рту пересохло. За окном занимался серый, унылый рассвет. Он с трудом открыл глаза и прислушался.
— Павлуша! — донесся из-за неплотно прикрытой двери капризный голос матери. — Время уже к восьми часам идет. Где наш утренний чай? Людочка проснулась, у нее от голода слабость во всем теле образовалась! Неси скорее горячее, да сдобного хлеба нарежь! И маслица сливочного не жалей!
Мужчина тяжело поднялся, накинул на плечи рубашку и побрел на кухню, ожидая увидеть там привычную картину: хлопочущую у раскаленной печи жену, румяные блины или пышный омлет на сковороде. Но кухня встретила его оглушительной тишиной, холодом нетопленой плиты и идеальной чистотой. Анны не было. Она ушла на службу, как и обещала.
На безупречно чистом столе одиноко лежал тот самый исписанный цифрами лист бумаги, а рядом с ним — раскрытый, пустой кошелек жены.
Павел замер. До этой самой секунды он в тайне надеялся, что вчерашняя ссора была лишь женской вспышкой, пустой обидой, которая к утру растает без следа. Он был уверен, что добрая, покорная Анечка не посмеет оставить его родню без куска теплого хлеба. Но пустой кошелек смотрел на него черным зевом, как суровый приговор.
— Паша, ну где же ты? — на пороге кухни появилась золовка, кутаясь в пуховый платок. Лицо ее было недовольным, губы обиженно надуты. — Мы ждем-ждем, а у тебя тут даже вода не кипит. Чем ты нас кормить собираешься?
— Аня ушла на предприятие, — глухо ответил Павел, отводя глаза. — Завтрак придется готовить мне.
— Ну так готовь скорее, — пожала плечами Людочка. — Мама просила ту нежную телятину, что оставалась с вечера, подогреть. И пирожных сладких к чаю принеси.
Павел подошел к шкафу, где хранились припасы, открыл дверцы и тяжело вздохнул. На полках сиротливо стояли банки с соленьями, лежал мешочек с остатками серой муки и горстка перловой крупы. Никакой телятины, никаких сладостей, ни капли густых сливок. Все это великолепие закончилось еще вчера.
Он пошарил по своим карманам, заглянул в потайной ящик стола, где они с Анной держали общие сбережения. Пусто. Жена сказала чистую правду: они проели все до последней медной монеты. Чтобы накормить мать и сестру так, как они привыкли, ему нужно было идти к соседу и унижаться, прося в долг до следующего жалованья.
Сгорая от стыда, Павел накинул пальто и постучался в соседнюю дверь. Старый мастер Иван Кузьмич долго слушал сбивчивые просьбы, качал седой головой, но все же отсчитал ему несколько мелких бумажных денег.
— Смотри, сосед, — сурово произнес старик на прощание. — Жена у тебя золотая, трудится как пчелка. Береги ее, а то надорвется баба с вашей оравой.
Эти слова обожгли Павла больнее пощечины. С зажатыми в кулаке жалкими крохами он отправился на рынок. Раньше он никогда не вникал в стоимость пропитания. Ему казалось, что еда появляется на столе сама собой, трудами хлопотливой жены. Но когда он подошел к мясным рядам и спросил цену на парную говядину, у него потемнело в глазах. Тех денег, что он занял, не хватило бы даже на крошечный кусок для матери.
Пришлось идти в дальний конец рынка. Там, в рыбном ряду, он купил десяток мелких, костлявых рыбешек, взял у зеленщика тяжелый мешок помятой, грязной картошки, купил кочан жесткой капусты и буханку самого простого, черного хлеба. Руки оттягивало так, что ломило плечи. Пока Павел дошел до дома, он весь вспотел, задыхался, а пальцы стерлись в кровь от грубых веревок. И тут он с ужасом вспомнил, что его хрупкая Анечка носила такие тяжести каждый Божий день после тяжелой службы.
Дома его встретил недовольный ропот.
— Ты где пропадал, негодный мальчишка? — набросилась на него Зинаида Петровна. — Мы тут от слабости чуть богу душу не отдали! Давай скорей накрывай на стол!
Павел, не говоря ни слова, бросил тяжелые мешки на пол. Он принялся чистить картошку, неумело орудуя ножом. Кожура срезалась толстыми кусками, половина овоща уходила в ведро. Когда он взялся потрошить рыбу, острые плавники впились в пальцы, пошла кровь, испачкав чистую рубашку. На кухне стоял чад, пахло сыростью и рыбьей чешуей.
Спустя два часа мучительных трудов он выставил на стол перед матерью и сестрой большую миску вареной, водянистой картошки, тарелку с жареной костлявой мелочью и нарезал черный хлеб.
Зинаида Петровна посмотрела на угощение так, словно ей подали яд.
— Это что такое? — ее голос сорвался на визг. — Ты чем мать родную кормить вздумал? Помоями? Где сливки? Где белая выпечка? Где мясо, в конце концов?!
— Мяса нет, мама, — Павел сел напротив, тяжело опираясь больными руками о стол. — И не будет. Денег нет. Аня была права. Вы за три недели съели все наши сбережения. На это жалкое угощение я сегодня брал деньги в долг у соседа, сгорая от стыда.
— Да как ты смеешь! — взвизгнула Людочка, отодвигая от себя тарелку с рыбой. — Твоя жена просто жадная! Она нас со свету сжить хочет, а ты ей потакаешь! Она обязана нас кормить, мы же твоя родная кровь! Пойди и заставь ее принести нормальную еду!
И в этот миг пелена, которая долгие годы застилала глаза Павла, окончательно рухнула. Он посмотрел на двух здоровых, пышущих жизнью женщин, которые сидели в его доме, в тепле, и требовали, чтобы его измученная жена продолжала надрываться ради их безграничного себялюбия. Он вспомнил бледное, похудевшее лицо Анны, ее дрожащие руки и пустой кошелек на столе.
— Никто вам ничего не обязан, — голос Павла зазвучал глухо, но в нем появилась та жесткая сталь, которой так не хватало раньше. — Аня работала в две смены, чтобы угодить вам. Она отказывала себе в самом простом, чтобы вы ели сладости и парное мясо. А вы даже не предложили ей помощи, ни разу не помыли за собой чашку.
— Паша... сынок... — Зинаида Петровна схватилась за сердце, но увидев непреклонный взгляд сына, поняла, что привычные слезы не помогут. — Ты гонишь мать из дома? Из-за какой-то девки гонишь?
— Я вас не гоню, — твердо ответил он. — Но с этого дня правила в этом доме меняются. Будете есть то, что мы сможем купить на оставшиеся медные гроши. Черный хлеб, пустую похлебку и картошку. И готовить будете сами. Аня к плите ради вас больше не встанет. Если не нравится — вокзал недалеко. Я найму вам повозку.
На кухне повисла звенящая, тяжелая тишина. Людочка злобно поджала губы, Зинаида Петровна гордо вздернула подбородок. Они поняли всё. Бесплатный праздник закончился.
Когда вечером Анна возвращалась со службы, у нее тяжело билось сердце. Она готовилась к новой ссоре, к крикам и упрекам, но переступив порог, замерла от удивления.
В прихожей стояли два огромных сундука и пухлые дорожные сумки. Зинаида Петровна и Людочка стояли одетые в теплые плащи. Лица их были каменными, обиженными и суровыми. Они даже не посмотрели на невестку.
— Повозка подана, — тихо сказал Павел, выходя из зала. Он взял тяжелые вещи и понес их вниз по лестнице.
Прощание было сухим и холодным. Родня мужа уехала, увозя с собой тяжелую обиду, но Анне было все равно. Когда за ними закрылась дверь, в квартире словно стало светлее и легче дышать.
Павел вернулся, медленно подошел к жене и опустился перед ней на колени, уткнувшись лицом в ее ладони. Его плечи вздрагивали.
— Прости меня, Анечка, — хрипло прошептал он, целуя ее натруженные, уставшие руки. — Прости слепца. Я сегодня сам прошел твой путь. Я все понял. Я клянусь, что больше никогда и никому не позволю обижать тебя и пользоваться твоей добротой. Ты — моя семья. Ты и только ты.
Анна мягко погладила мужа по русым волосам. В ее глазах блестели слезы, но это были слезы облегчения. Буря миновала. Она отстояла свое право на покой, уважение и простое женское счастье в собственном доме, и теперь точно знала, что этот дом будет по-настоящему Незваные гости бесцеремонно пользовались моим домом неделями, пока я не предъявила им жестокую цену их беззаботного застолья.е крепостью.
В тот вечер они ужинали пустой вареной картошкой с черным хлебом. И ни одно, даже самое дорогое и изысканное кушанье на свете, не казалось им таким вкусным, как эта простая еда, разделенная в тишине, мире и полном согласии.
