🦋Ах, эти электрические страсти… Неужели нельзя просто быть фарфором?
Как я, например…
Утро в Болтании началось с подозрительно сладкого запаха.
Не просто карамели — а карамели с ноткой флирта.
Мадам Вафельниц вдруг выдала вафлю в форме сердца.
Она в этот день была молчалива, но весь кухонный стол ощутил: что-то происходит.
И как ни странно, никто не замечал, что уже третье утро подряд Чайник не отключается в положенное время,
а делает это с небольшим запаздыванием —
как будто он специально задерживается рядом:
— Простите, мадам… я случайно опять оказался возле вашей розетки… — пробурчал он, поправляя крышечку.
Чайник булькал особенно низко, мягко,
и лампочка его горела не столько из-за температуры, сколько от волнения.
Батарейкин всё чувствовал.
Поглядывал в сторону Вафельницы.
Он не говорил — он гудел, внутренне, стабильно.
Но всё чаще — с искрой.
Несмотря на то, что Батарейкин был увлечён алгоритмами колонки Алисы,
он и Вафельнице был бы рад подавать ток.
Так бывает даже на кухне: сеньёр Батарейкин питал чувства к двум особам. Возможно, давно.
Без громких слов — он просто хотел, чтобы Вафельница работала от его сети.
И чтобы Алиса проявляла внимание и интерес.
Чтобы их сердца загорались не от любого чайника — а от него.
Но теперь он чувствовал, что теряет… стабильность.
А значит — контроль.
Тем временем Миссис Чашечка вздыхала, наблюдая за этим с философской тоской:
— Ах, эти электрические страсти… Неужели нельзя просто быть фарфором?
Как я, например…
Она вытащила из кармана малюсенькое зеркальце, посмотрелась с восторгом,
поправила завиток и чуть слышно произнесла:
— Хороша…
Ложкин сидел рядом и тихо хранил молчание.
Он знал: иногда нужно дать страстям выкипеть.
Тогда останется только осадок —
и с ним уже можно заваривать что-то настоящее.
А в заварке он знал толк.
В этот день вафли были особенно хрустящими.
А у Батарейкина наконец сбился режим:
он впервые в жизни зазвонил без причины.
Чайник поглядывал на Вафельницу, то и дело предлагая ей кипяток.
Она смущённо отмахивалась.
Стеклянная Кружка снова грустила,
ведь она согревалась одной лишь мыслью о Чайнике.
Ложкин подвинулся ближе к Фарфоровой Чашечке, чтобы ей не было так одиноко —
ведь на первый взгляд её фарфоровое сердце казалось, что хранит лишь гордое молчание зимнего льда.
Но он видел, какой океан чувств скрывается за её глянцем.
Хотим ли мы этого или нет,
но на кухне Болтании наступала новая эра.
Эра, где даже техника — не защищена от желания быть любимой.
