Детская. Утро. Плач.
Ксения бежала по коридору. Но Римма уже там — качает Мишу на руках.
— Ма-ма, — сказал он. Улыбнулся. Потянулся к бабушке.
Ксения остановилась в дверях.
— Миша, — позвала тихо. — Иди ко мне.
Он посмотрел на неё. Отвернулся. Уткнулся в плечо Риммы.
— Ксеня, — сказал он.
Римма улыбнулась.
— Путает пока. Маленький же.
Ксения не ответила. Развернулась.
Шла по коридору и считала: раз, два, три. Чтобы не закричать.
Римма стояла у плиты, когда Ксения вошла на кухню. Фартук — тот самый, привезённый из своего дома — завязан на талии. Кастрюля булькает. Запах борща. Не её — Риммин.
Ксения хотела налить себе чай. Но её чашка — та, синяя, с отколотым краем — стояла не на своём месте. Сдвинута в угол. А на её месте — кружка Риммы. Белая, с надписью «Лучшая бабушка».
— Садись, покормлю, — сказала Римма, не оборачиваясь.
Ксения села. На чужой стул. Свой был занят — там лежала стопка детских пелёнок. Римма положила тарелку перед Демидом. Полную, с горкой. Потом себе. Ксении — маленькую порцию.
— Тебе же нельзя много, — Римма улыбнулась. — После родов фигуру беречь надо.
Демид не поднял глаз от телефона.
***
С весны всё изменилось. Римма приехала «на пару недель помочь с малышом». Миша был совсем маленький — три недели. Ксения не спала ночами, молоко пришло с трудом. Помощь казалась спасением.
Пара недель превратилась в месяц.
Потом в два.
Потом в десять.
Римма не спрашивала, когда уезжать. Она обустраивалась. Её вещи появились в ванной — своя полочка, свои полотенца. Её тапочки стояли у двери рядом с тапочками Демида. Её халат висел на крючке, который раньше был пустым.
Ксения замечала мелочи. Сначала — мелочи.
Потом — всё остальное.
Римма готовила. Каждый день. Но готовила для сына. Демиду — полные тарелки, добавки, «ешь, сынок, похудел совсем». Ксении — то, что осталось. «Тебе же на диете сидеть, правда?»
Ксения не сидела на диете. Она кормила грудью и постоянно хотела есть.
Римма гуляла с Мишей. Каждый день. По два часа. Возвращалась — щёки у малыша красные, он спал. Ксения протягивала руки — взять сына. Римма качала головой.
— Не буди. Только уснул. Я положу.
И уносила в детскую. Сама.
Ксения стояла в коридоре. Руки пустые. Горло сжалось.
Господи, это же её ребёнок. Почему она должна просить?
Вечерами Римма сидела в гостиной с Демидом. Телевизор, чай, разговоры. Ксения приходила — садилась рядом. Римма смотрела на неё и улыбалась.
— Ты бы отдохнула. Устала же. Иди, полежи.
Это звучало как забота. Но Ксения слышала другое. Иди. Ты здесь лишняя.
Она уходила в спальню. Ложилась. Смотрела в потолок.
Демид приходил поздно. Ложился спиной. Молчал.
— Дём, — шептала Ксения. — Нам надо поговорить.
— Завтра. Устал.
Завтра не наступало.
***
В феврале Ксения решила приготовить ужин сама. Простой — макароны с сыром. Любимые Демида. Она помнила, как он просил их на первом свидании. Как смеялся: «Я простой человек».
Она пришла на кухню в шесть. Римма уже стояла у плиты.
— О, ты что-то хотела? — спросила она. — Я уже готовлю. Котлеты. Дёме нравятся.
Ксения посмотрела на разделочную доску. На фарш. На руки Риммы — уверенные, быстрые.
— Я хотела сделать макароны.
— Макароны? — Римма подняла брови. — Это же не еда. Мужику мясо нужно.
Ксения открыла рот. Закрыла.
— Ладно, — сказала она. — Я тогда... потом.
Вышла.
В коридоре остановилась. Что происходит? Почему она не может готовить на своей кухне? Почему её слово ничего не значит?
Она подошла к детской. Дверь была приоткрыта. Миша сидел в кроватке, смотрел на мобиль. Римма рядом — качала колыбельную.
Ту самую. Которую пела мама Ксении. Которую Ксения пела Мише в первые дни.
— Баю-баюшки-баю...
Ксения застыла в дверях.
— Римма Петровна, — голос прозвучал глухо. — Я сама уложу.
Римма обернулась. Улыбнулась.
— Он почти спит. Не надо тревожить. Иди, отдохни.
Иди. Снова это слово.
Ксения не двинулась.
— Это мой сын.
Римма встала. Медленно. Подошла к двери. Остановилась рядом с Ксенией. Очень близко.
— Я знаю, милая, — сказала тихо. — Но я — бабушка. И я знаю, как правильно. Ты молодая, неопытная. Научишься.
Прошла мимо. Плечом задела. Легко, как бы случайно.
Ксения осталась стоять. В детской было тихо. Миша уже засыпал.
Она подошла к кроватке. Посмотрела на сына. Хотела взять на руки — просто подержать. Но он засыпал так крепко. И она не решилась.
На полке рядом с кроваткой лежала погремушка. Первая игрушка Миши. Ксения купила её ещё до родов. Жёлтая, с улыбающимся солнышком.
Она взяла погремушку. Сжала.
Что со мной происходит? Почему я боюсь взять собственного ребёнка?
***
Разговор с Демидом случился через неделю. Ксения ждала, пока Римма уйдёт гулять с Мишей. Два часа. Достаточно.
Демид сидел на диване, смотрел футбол.
— Дём, нам надо поговорить.
Он не отвёл глаз от экрана.
— О чём?
— О твоей маме.
Пауза. Демид нажал на паузу. Посмотрел на неё.
— Что не так?
Ксения села рядом. Собралась с мыслями. Нельзя кричать. Нельзя обвинять. Спокойно.
— Она должна уехать.
Демид нахмурился.
— Почему?
— Потому что это мой дом. Наш дом. И я чувствую себя здесь гостьей.
— Ксень, ну ты что? — он усмехнулся. — Мама помогает. С Мишкой сидит, готовит. Тебе легче.
— Мне не легче.
Она смотрела ему в глаза. Он отвёл взгляд первым.
— Она меня вытеснила, Дём. Моё место на кухне — занято. Мои вещи — сдвинуты. Миша... — голос дрогнул. — Миша засыпает с ней. Не со мной.
Демид вздохнул. Уткнулся в телефон.
— Ты преувеличиваешь.
Три слова. Три слова, которые всё изменили.
Ксения замерла. Его голос стал далёким. Как за стеклом. Как будто он говорил из другой комнаты.
— Что?
— Ты преувеличиваешь, — повторил он. — Мама — это мама. Она помочь хочет. А ты... не знаю. Придираешься.
— Придираюсь?
— Ну да. Место на кухне, вещи какие-то... Мелочи это всё.
Ксения встала. Вышла. Не оглянулась.
Смотрела в потолок и думала: он не видит. Не хочет видеть. Или — не может.
Что хуже?
***
Шли месяцы. Ничего не менялось.
Римма по-прежнему готовила. По-прежнему гуляла с Мишей. По-прежнему сидела на её месте.
Ксения перестала бороться. Просто — перестала.
Она приходила на кухню, когда Римма уходила. Брала Мишу, когда Римма уставала. Говорила с Демидом, когда Римма засыпала.
Жила в своём доме — урывками.
Однажды утром она услышала, как Миша плачет. Побежала в детскую. Римма уже была там. Держала его на руках, качала.
— Ма-ма, — сказал Миша. Улыбнулся. Потянулся к бабушке.
Римма погладила его по голове.
— Да, солнышко. Бабушка здесь.
— Ма-ма, — повторил Миша. И прижался к ней.
Ксения стояла в дверях.
Миша посмотрел на неё. Потом отвернулся. Уткнулся в плечо Риммы.
— Ксеня, — сказал он.
Ксения. Не мама. Ксеня.
Воздух кончился. Просто — кончился.
Она вышла из детской. Прошла по коридору. Зашла в спальню. Закрыла дверь.
Села на кровать.
Погремушка. Та самая, жёлтая. Лежала на тумбочке. Ксения взяла её. Посмотрела на улыбающееся солнышко.
Первая игрушка. Первая. Она сама её выбирала. Сама покупала. Сама — первая — дала Мише в руки.
А теперь он называет её по имени.
***
Вечером она снова попыталась.
Демид пришёл с работы. Римма накрыла на стол. Борщ, котлеты, салат. Всё — как всегда.
Ксения села. На чужой стул. Свой по-прежнему был занят.
— Дём, — сказала она. — Мне нужно с тобой поговорить. Наедине.
Римма подняла голову. Демид посмотрел на жену.
— Что случилось?
— Наедине.
Они вышли в коридор. Римма осталась на кухне. Но дверь была открыта.
— Миша назвал меня по имени, — сказала Ксения. — Не мамой. По имени.
Демид молчал.
— А твою маму он называет «мама».
— И что?
Ксения посмотрела на мужа. На лицо, которое любила. На глаза, в которых раньше видела понимание.
— Ты не понимаешь? Мой сын — мой! — называет меня Ксеня. А бабушку — мамой.
— Он маленький. Путает.
— Он не путает! Он проводит с ней всё время. Она его кормит, укладывает, гуляет. А я... — голос сломался. — Я — никто.
Демид взял её за плечи. Посмотрел в глаза.
— Ксень. Мама — это мама. Она помогает. Что тебе не нравится?
— Мне не нравится, что я чужая в своём доме!
Из кухни донёсся звук. Стук. Римма уронила что-то.
Демид отпустил Ксению. Отступил.
— Ты её обижаешь.
— Что?
— Она слышит. Ты её обижаешь своими претензиями.
Ксения не нашла слов. Просто стояла и смотрела.
— Потерпи, — сказал Демид. — Мама — это мама. Она никуда не денется. И ты... просто потерпи.
Он вернулся на кухню. Сел за стол. Римма положила ему добавку.
Ксения осталась в коридоре.
Потерпи.
Мама — это мама.
Она поняла. Наконец поняла.
Он выбрал. Уже давно выбрал. Ещё до того, как она задала вопрос. Ещё до того, как Римма приехала.
Он всегда выбирал мать. А Ксения... Ксения была просто той, кто родила ему сына.
Она вошла в детскую. Миша спал. Римма только что его уложила — одеяло было поправлено её руками.
На полке лежала погремушка. Жёлтая. С улыбающимся солнышком.
Ксения не стала её брать.
Вышла. Закрыла дверь.
Её дом. Её семья. Её ребёнок.
Всё — её. И ничего — её.
Перегнула она — или правда, что муж должен был выбрать жену?
Подпишись, если знаешь таких свекровей 🔥
Сейчас читают: