«История не знает сослагательного наклонения».
Эту фразу, сухую и плоскую, как засушенный лист в гербарии, мы слышим с колыбели. Её важно (и бездумно) повторяют школьные учителя, маститые профессора и, с особенным удовольствием, политики и образованцы в сетевых спорах. Она звучит как приговор, как железная дверь, захлопнутая перед носом любопытного исследователя. Мол, что случилось, то случилось, и нечего гадать на кофейной гуще. Победитель всегда прав, его победа была «исторически детерминирована», а проигравший стёрт не только с карты, но и из самой возможности иного пути.
Но давайте будем честными: эта фраза — не более чем интеллектуальная капитуляция. Или, что ещё хуже, инструмент легитимации любой свершившейся мерзости. Если история — это только то, что «стало», то мы превращаемся в заложников свершившегося факта.
Фраза эта — не просто глупость. Это фундаментальная методологическая ложь, убивающая саму суть исторического познания. И я, как историк, каждый раз вздрагиваю, когда слышу этот вредный, мертвящий душу мем.
Представьте себе: вы читаете, что событие А стало причиной события Б. Но постойте! Само понятие «причинно-следственная связь» кричит нам о том, что без А не было бы и Б. «Если бы не А, то Б могло бы не произойти или произошло бы иначе». Убрав из истории «если бы», мы отсекаем саму возможность говорить о причинно-следственных связях. Если всё предопределено, если иного пути не существовало, то история — это не драма человеческой воли, а механическое развёртывание некоего фатального чертежа. Тогда зачем её изучать? Чтобы констатировать неизбежность?
Как историк, я утверждаю: без сослагательного наклонения истории не просто не существует — она превращается в бессмысленный перечень дат, сменяющих одна другую с необратимостью космического цикла. «Если» — это не игрушка для авторов альтернативной фантастики. На самом деле, это главный измерительный инструмент исторической науки. Настоящее историческое мышление начинается там, где мы осознаём: в каждой точке времени мир стоял на перепутье.
Античные классики, отцы исторической науки, прекрасно это понимали. Полибий, Геродот, Тацит, Тит Ливий — их тексты буквально испещрены частицей «бы». Геродот прямо пишет: если бы афиняне испугались Ксеркса и сдали город, вся Эллада пала бы под власть персов. Он не констатирует мертвую данность, он взвешивает на весах разума колоссальную историческую развилку. Полибий, наблюдавший за творцами греческой политики, знал из первых рук: история не катится по проложенным рельсам. Ее толкает человеческая воля, аристократия действия. Исход никогда не предрешен.
Откуда же взялась эта странная фобия перед альтернативами? Корни ее уходят в глубокую древность, в веру в слепой Рок, в фатум, которому безразличны метания смертных. Позже эта мистическая идея переоделась в строгий костюм «научного детерминизма». От лапласовской механики, где каждое движение шестеренки вселенной предписано заранее, до гегелевского Абсолютного духа. Вершиной же этого линейного фатализма стал марксизм, особенно в его советском, догматическом изводе.
Подсоветская школа годами выращивала мантру о «железной необходимости» и «закономерности». Восстание Спартака, реформы Гракхов — все это трактовалось как неизбежные ступеньки на пути к Октябрю 1917 года и "новой исторической формации". Это была странная, вывернутая наизнанку религия, где вместо Божьего промысла царили слепые производительные силы, а человек был лишь их безвольным придатком.
Но даже в СССР, к семидесятым годам, лучшие умы начали задыхаться в этой тюрьме исторической необходимости. Гефтер, Гуревич, Могильницкий, Лотман — они заговорили об альтернативности, о точках бифуркации. Ибо если все предрешено, то в чем смысл изучения истории? Зачем детально копаться в архивах, если можно просто вывести универсальный закон и подгонять под него любую эпоху?
Давайте спустимся с философских небес на землю. Знаете, за что в 1993 году историки-экономисты Роберт Фогель и Дуглас Норт получили Нобелевскую премию? За клиометрику. За то, что они взяли и с помощью математических моделей просчитали контрфактические (несостоявшиеся) сценарии. Фогель с цифрами в руках доказал, что железные дороги вовсе не были решающим фактором роста экономики США в XIX веке. А потом, вызвав бурю гнева, показал, что рабство на Юге было экономически крайне эффективным и само по себе, без Гражданской войны, никогда бы не отмерло. Он разрушил уютные мифы, просто задав вопрос: «А как развивалась бы система, если бы мы убрали один фактор?».
Именно метод моделирования альтернатив позволяет нам понять масштаб катастроф. Возьмем Россию. Советская историография десятилетиями твердила: «Если бы не сталинская коллективизация и индустриализация, мы бы не выстояли в войне». Это ведь тоже сослагательное наклонение! Но давайте применим его научно. Канадский исследователь Роберт Аллен и российские ученые (Бородкин, Свищев) смоделировали, что было бы, если бы НЭП не свернули. Цифры бьют наотмашь. При продолжении НЭПа промышленный рост составил бы 5.4% в год (против сталинских 5.6%), зато сельское хозяйство цвело бы, а совокупный ВВП СССР к 1939 году оказался бы выше, чем в нашей кровавой реальности. Вывод? Коллективизация дала мизерный экономический эффект ценой миллионов жизней. Без контрфактической модели мы бы никогда не оценили подлинный размер этого демоцидального безумия.
А как быть с ролью ничтожной случайности? Тем самым пресловутым «носом Клеопатры», который, будь он короче, изменил бы судьбу Рима, согласно Паскалю?
Взгляните на декабрь 1907 года. Ленин после провала революции бежит из России по льду Ботнического залива. Его ведут двое финских крестьян, изрядно принявших на грудь для храбрости. Они сбиваются с пути. Лед под ногами Ильича начинает предательски трещать. Будущий вождь мирового пролетариата в тот момент подумал: «Эх, как глупо приходится погибать» (из письма Крупской). Еле выкарабкался.
А теперь сменим температуру воздуха над заливом всего на полградуса. Лед чуть тоньше. Ильич идет ко дну. Что дальше? Партию берет в руки Александр Богданов — блестящий теоретик, но совершенно другой человек. Фракция большевиков дробится, не появляется ленинского жесткого ядра, не создается «Правда», никто не пишет в апреле семнадцатого безумных тезисов о социалистической революции. Большевики мирно заседают в парламенте, Россия эволюционирует по буржуазно-демократическому пути. Нет гражданской войны, нет Гулага. Великая историческая мутация, изуродовавшая ХХ век, зависела от толщины замерзшей воды под сапогом одного эмигранта. Вот вам и закономерность.
Если мы отрицаем развилки, мы теряем право на мораль. Мораль возникает только там, где есть выбор. Если Ленин или Гитлер были лишь неизбежными функциями исторического процесса, мы не можем их судить. Они — как землетрясения. Но они делали выбор. Они видели альтернативы и сознательно шагали в бездну, таща за собой народы.
Альтернативность — это не экзотическая приправа к истории, это её внутренний двигатель. Осознание того, что в каждый момент времени существовал веер возможностей, возвращает в историю человеческую волю и ответственность. Если всё предопределено, то никто не виноват. Если же существовали альтернативы, то за каждый выбор придётся отвечать.
Мы пишем историю, потому что мы умны задним числом. Нам известны финальные счета. Но для людей прошлого их настоящее было слепым, пульсирующим сгустком возможностей. Английский король не знал, что Америка станет независимой. Кеннеди и Хрущев в дни Карибского кризиса не знали, что мы выживем. Они действовали, исходя из своих сослагательных прогнозов: «А что сделает он, если я поступлю так?». Чтобы понять их мотивы, историк обязан влезть в их шкуру и увидеть эти нереализованные вероятности.
Нереализованные варианты никуда не исчезают. Они спят, как споры древних бактерий, под толщей времени. История — это не линия. Это раскидистое, ветвящееся дерево, где срубленные ветви иногда прорастают заново сквозь века.
Я дописываю эти строки в свой День рождения, глядя в окно на дождь со снегом. На столе лежит распечатка архивного документа. И вдруг меня пронзает мысль, совершенно ненаучная, но жуткая в своей ясности. Мы с вами привыкли думать о сослагательном наклонении как о мысленном эксперименте над прошлым. Мы смотрим из своего уютного «сегодня» на их тревожное «вчера».
Но что, если наша реальность, со всеми ее нелепостями, трагедиями и глобальными кризисами, — это и есть больная, неправдоподобная альтернативная история? Где-то там, в правильном, ровном и логичном мире, где лед Ботнического залива в 1907 году хрустнул чуть громче, где канцлер Бисмарк в 1887 году не запретил сгоряча кредитовать Россию, спровоцировав франко-русский союз и Первую мировую, где пуля Гаврилы Принципа пролетела мимо... Или где в 1912 году на пражской конференции социал-демократов Ленин и Богданов всё-таки договорились. Россия миновала гражданскую войну, а технический прогресс пошёл по пути биоэтики и мирного освоения атома ещё в тридцатые годы. Словом, где-то в одном из таких миров сидит другой историк. Он зевает, смотрит в окно на залитые солнцем улицы процветающей, не знавшей мировых войн Европы, и лениво набрасывает черновик для блога:
«Представьте себе абсолютно фантастический, невозможный сценарий. А что, если бы в России к власти пришли радикалы-марксисты? Я тут набросал модель... Получается чудовищная антиутопия, десятки миллионов жертв, расколотый мир, ежеминутная угроза исчезновения человечества в пламени ядерной войны. Слава богу, история это всего лишь историческая фантастика. Подобный бред просто не мог бы произойти в реальности...»
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
Мой телеграм-канал Истории от историка.