Я открыла дверь своим ключом. Тем самым, что когда-то дали мне родители, когда я ещё жила с ними. Ключ так и остался в связке, я всё думала выкинуть, но рука не поднималась. Глупо, наверное. А может, подсознательно знала, что этот день настанет.
Подъезд пах привычной сыростью и кошками. Лифт не работал, пришлось подниматься пешком на четвёртый этаж. Сердце колотилось где-то в горле. Мать звонила три раза за последнюю неделю, заливалась слезами, кричала, что отец при смерти, что Алиса в беде. Я не верила ни одному слову, но всё равно приехала. Наверное, во мне ещё теплилась та дурацкая дочерняя надежда, что в этот раз всё по-настоящему.
Я остановилась перед обитой дерматином дверью. На мгновение замерла, прислушиваясь. Изнутри доносились голоса, приглушённые, напряжённые. Вздохнула и вставила ключ в замочную скважину.
В прихожей пахло валерьянкой и жареными пирожками. Мама всегда печёт пирожки, когда нервничает. Детектор лжи по-советски. Она выскочила на звук поворачивающегося замка, вытирая руки о клетчатый передник. Лицо у неё было красное, глаза опухшие.
– Лена! Дочка! Приехала! – голос дрожал, она смотрела куда-то мимо меня, в угол. – А мы уж думали, ты в командировке, не приедешь…
Я молча сняла куртку, повесила на вешалку. Мать суетилась рядом, перебирала мои вещи, словно не знала, куда себя деть.
– Проходи, проходи, – заторопилась она. – Отец там, ждёт. Разговор есть серьёзный.
Из зала донёсся тяжёлый шаг, и в коридор выглянул отец. Осунувшийся, какой-то серый, щетина небритая. Раньше он следил за собой, а теперь словно сдал разом.
– Заходи, Лен, – крякнул он и, не дожидаясь, развернулся обратно.
Я прошла за ним. В зале всё было по-прежнему: старая стенка с хрусталём, выцветший диван, на стене ковёр. На диване, вальяжно развалившись, сидела моя сестра Алиса. Любимица. Младшенькая. Та, у которой всегда всё не как у людей. На ней было короткое шёлковое платье, волосы уложены, макияж яркий. Перед ней на журнальном столике лежали ключи. Новенькие, с логотипом «Мерседес». Алиса крутила брелок в холёных пальцах и смотрела в телефон.
– Привет, Ленка, – бросила она, даже не подняв головы.
Я не ответила. Смотрела на эти ключи. Машину она купила месяц назад. Белый седан с тонировкой. Алиса выкладывала фото в Инстаграм каждые два часа, подписи дурацкие: «Заслужила, хоть и дура», «Мой железный конь», «Теперь жизнь наладится». Я тогда ещё подумала: откуда у неё деньги? Она нигде не работает, только по мужикам скачет. Наверное, очередной спонсор расщедрился.
– Садись, – мать подтолкнула меня к креслу, стоящему напротив дивана. Сама присела на краешек стула, сложив руки на коленях, как провинившаяся школьница. – Мы это… Лен, тут такое дело.
Отец не выдержал, заходил по комнате, потом остановился напротив меня:
– Короче, Лена. Мы в яме. Кредитов набрали, Алиске на бизнес не хватило… В общем, за квартиру долг копили. Приставы пришли. Опись грозят. Мы с матерью старые, где мы будем? На улице? Ты подумай.
Я молчала, сцепив руки в замок. Смотрела то на отца, то на мать, то на Алису, которая по-прежнему пялилась в экран.
– Мы подумали, ты у нас одна надежная, – затараторила мать, подавшись вперёд. – У тебя зарплата хорошая, ты одна, расходов нет. Возьми ещё кредит на себя, а? Или в банке поручителем стань. Алиска подрастёт, образумится, отдаст… Мы все отдадим.
Алиса хмыкнула с дивана, отложила телефон и посмотрела на меня с ленивым прищуром:
– Мам, ну чего вы разводите. Ленка не дура, она понимает. Мы же семья. Сестра родная. Неужели откажет?
Семья. Это слово ударило под дых. Я перевела взгляд с ключей на её наглое, холёное лицо.
– Семья, – повторила я эхом. И вдруг во рту пересохло, а в груди словно лёд образовался. Я встала. Медленно, глядя им в глаза.
– Вы продали мою квартиру и отдали деньги на машину сестре. Я вам ничем помочь не могу.
Тишина повисла такая, что стало слышно, как за окном чирикают воробьи. Мать побелела так, что стали видны все морщины, нос заострился, губы задрожали.
– Лена… ты чего? – прошептала она. – Мы же… ты же простила? Мы же договаривались не вспоминать, забыть всё…
– Я не прощала, мама, – голос мой звучал ровно, но внутри всё кипело. – Я просто перестала с вами разговаривать на три года. Молчала в трубку, когда ты звонила с причитаниями. Не приезжала на дни рождения. Но, видимо, вы этого не поняли. Вы решили, что раз я молчу и не подаю в суд, то у меня снова можно попросить денег?
Отец побагровел, сжал кулаки:
– Да как ты смеешь! Мы тебя вырастили, выучили! Мы родители! А она… машину ей жалко?! Ты посмотри на себя, в кого ты превратилась? Бессердечная тварь!
– Пап, не кипятись, – Алиса лениво поднялась с дивана, одёрнула платье. Подошла ко мне, встала почти вплотную, дыша перегаром и сладкими духами. – Лен, ну хорош ломать комедию. Ну было дело. Тебе та квартира зачем? Ты одна, женихов нет, детей нет. А у меня перспектива. Муж с деньгами нужен, а с метро его не найдёшь. Ты что, жадина? Своей сестре пожалела? Мы же кровь.
– Кровь, – повторила я, глядя в её пустые глаза. – А ты знаешь, где я жила после того, как вы меня на улицу выкинули? У подруги на раскладушке полгода. Съёмную комнату снимала в общаге. Ты хоть раз спросила, как я?
Алиса закатила глаза:
– Ой, ну началось. Все мы через это проходили. Не умерла же.
Я шагнула к журнальному столику и взяла в руки ключи от мерседеса. Тяжёлые, блестящие. Алиса дёрнулась было, но я спокойно положила их в карман своей куртки.
– Ты чего? – опешила она. – Это моё!
– Ключи от моей однушки, – сказала я, глядя ей в глаза. – От той, что вы продали, когда я была в командировке во Владивостоке. Ты на них ездишь? На мои деньги? Как тебе подвеска? Нравится?
Я пошла к выходу. Мать бросилась за мной, вцепилась в руку, повисла:
– Леночка, доченька, ну прости нас, Христа ради! Алиска дура, мы старые, глупые! Нам же деваться некуда! Нас на улицу выгонят! Долги! Приставы! Алиса отдаст, вот увидишь!
Я обернулась на пороге, уже взявшись за ручку двери. Сзади стоял отец, тяжело дыша, и Алиса, скрестив руки на груди, с ненавистью смотрела на меня.
– Три года назад, мама, меня выгнали на улицу. Когда я прилетела из командировки и обнаружила, что в моей квартире живут чужие люди. Вы даже вещи мои не забрали. Мне соседка Надя их в пакетах вынесла. Помнишь? Ты тогда сказала по телефону: «Не шуми, Алиске нужнее».
Мать всхлипнула, закрыла лицо руками. Отец шагнул вперёд, но я выскользнула за дверь, захлопнув её перед самым его носом.
Из-за двери донеслось:
– Тварь неблагодарная! – это отец.
И вой матери, протяжный, заунывный.
Я спускалась по лестнице, сжимая в кармане ключи от мерседеса. Они грели руку. Я не знала, зачем их взяла. Наверное, чтобы хоть что-то вернуть из того, что у меня украли. Выйдя из подъезда, я остановилась, глубоко вдохнула сырой весенний воздух. На душе было пусто и холодно. И только где-то глубоко внутри зарождалось странное, почти забытое чувство – свобода.
Я не помню, как доехала до дома Наташки. Очнулась уже в её прихожей, стоя посреди коридора с ключами от чужой машины в руке. Наташка выглянула из кухни, увидела моё лицо и молча налила стакан воды.
– На, пей. И рассказывай.
Я выпила залпом, обжигая горло ледяной водой. Села на табуретку, уставилась в одну точку.
– Съездила к родителям.
– И? – Наташка присела напротив, внимательно вглядываясь в моё лицо.
– Они просят денег. Кредит на меня взять. Или поручителем стать. У них долги, приставы грозят квартиру описать.
Наташка присвистнула:
– А ничего, что они три года назад твою квартиру продали и сестре на мерс отдали? Совесть совсем потеряли?
Я усмехнулась, покрутила в пальцах ключи:
– Они не считают, что сделали что-то плохое. Для них это норма. Я старшая, я должна. Алиса младшая, ей всё можно.
– И ты, конечно, отказала?
Я кивнула:
– Сказала, что ничем помочь не могу.
Наташка помолчала, потом тихо спросила:
– И как ты? Держишься?
Я не ответила. Смотрела на ключи и вспоминала тот день, когда всё рухнуло.
Три года назад. Владивосток. Я тогда работала в логистической компании, занималась организацией перевозок. Рейс во Владивосток на три недели – командировка, заменяла заболевшую коллегу. Начальник сказал: Лен, выручай, там премия хорошая. Я согласилась. Денег вечно не хватало, ипотеку платила, копила на ремонт в своей однушке.
Перед вылетом позвонила маме:
– Мам, я улетаю во Владивосток на три недели. Ключи у соседки Нади, если что, цветы польёт. За квартирой присмотрите?
– Хорошо, дочка, лети спокойно, – голос матери звучал как-то странно, возбуждённо, но я списала на занятость. – Не волнуйся ни о чем, всё будет хорошо.
Три недели я вкалывала как проклятая. Владивосток встретил дождями и бесконечными пробками. Я моталась по портам, складам, оформляла документы, решала проблемы. Звонила домой редко – времени не было, да и связь иногда подводила. Мать отвечала коротко, говорила, что всё нормально, и быстро прощалась.
Алиса скинула пару фото в мессенджере: новое платье, ужин в ресторане, букет роз. С подписями: Смотри, Ленка, какой у меня вкусный мальчик появился! Я порадовалась за неё. Думала, может, хоть у неё жизнь наладится.
Возвращалась я домой с цветами. Купила в аэропорту большой букет ромашек – мама любила ромашки. Настроение было отличное, премия прилетела на карту, мечтала, как куплю новую люстру в гостиную.
Такси остановилось у моего дома. Пятиэтажка в спальном районе, знакомая до каждой трещины на асфальте. Я расплатилась, взяла сумку, цветы и пошла к подъезду. Лифт не работал, пришлось топать пешком на третий этаж.
Подхожу к двери. Достаю ключи. Пытаюсь вставить в замочную скважину – не входит. Я кручу так и сяк – бесполезно. Дёргаю ручку – заперто.
Странно. Может, замок заедает? Я позвонила в звонок. Тишина. Позвонила ещё раз – никого.
Спустилась к соседке на первый этаж, к Наде. Нажала кнопку домофона.
– Кто там?
– Надь, это Лена с третьего, открой, пожалуйста.
Дверь щёлкнула. Я поднялась. Надя уже стояла на пороге своей квартиры, лицо у неё было какое-то странное – растерянное, испуганное, с сочувствием.
– Леночка… ты разве не знаешь? – голос у неё дрожал.
– Чего не знаю?
Она переступила с ноги на ногу, замялась:
– Тут… ну, твоя мама приходила. Неделю назад. С документами какими-то. Потом приехали люди, вещи твои выносили. Я спрашивала – куда? А они говорят, хозяйка продала квартиру, новые жильцы въезжают.
У меня ноги подкосились. Я прислонилась к стене, цветы выпали из рук, рассыпались по грязному полу.
– Как продала? – прошептала я. – Это моя квартира. Я её в ипотеку взяла, я выплатила. Это моё!
– Лен, пойдём ко мне зайди, – Надя взяла меня под руку. – Посиди, водички выпей.
Я зашла к ней, села на табуретку, смотрела в одну точку. Надя суетилась, наливала воду, причитала:
– Я же твоей маме говорила: Лена же вернётся, где она жить будет? А она мне: не лезь не в своё дело, мы там сами разберёмся. И документы у неё были, я видела – паспорт твой, доверенность какая-то. Я уж не знаю, как так можно…
Я схватила телефон, набрала мать. Раз, два, три – сброс. Десять раз набирала – сброс. Потом гудки пошли, но никто не брал трубку.
Я сидела у Нади до вечера, набирала снова и снова. Наконец, мать ответила. Голос спокойный, даже раздражённый:
– Ну чего ты звонишь? Мы знаем, что ты вернулась.
– Мама, где моя квартира? – спросила я, чувствуя, как голос срывается.
– Продали мы квартиру, – ответила она буднично. – Алиса нашла парня, он обещал на ней жениться, но у него условия – машина нужна, представительская, не какая-нибудь. Без машины он такую, как она, замуж не возьмёт. Кредит ей не дают – работы нет, доходов нет. А у вас, у двух сестёр, должно быть всё сообща. Ты старшая, ты должна уступить. Квартира продана, деньги мы Алисе отдали.
– А я? – закричала я. – МАМА! Где я жить буду?!
– Сними квартиру, – холодно ответила она. – Зарабатываешь хорошо, снимешь. Не умирать же Алиске из-за тебя.
– А доверенность? – я задыхалась. – Я давала доверенность только на оплату коммуналки, когда в больнице лежала!
– Ну, там написано было с правом продажи, – равнодушно бросила мать. – Ты подписала, не глядя. А мы оформили как надо. Всё законно, Лена. Не шуми, позориться нечего. Дело сделано.
Я попыталась что-то сказать, но в трубке пошли гудки. Мать отключилась.
Я сидела у Нади, трясло так, что зуб на зуб не попадал. Надя бегала, искала валерьянку, звонила в скорую. Приехали врачи, померили давление, сделали укол успокоительного. Я плохо соображала, меня мутило, в глазах темнело.
А потом пришло сообщение от Алисы. Фотография. Белый руль с логотипом Мерседес, на фоне нового салона. И подпись: Спасибо, сестрёнка! Ты лучшая! Смайлик с сердечком.
Я смотрела на это фото и не чувствовала ничего. Во мне что-то оборвалось, отключилось. Как будто выключили свет в комнате.
Три дня я прожила у Нади, на раскладушке. Она меня кормила, поила, утешала. А я лежала лицом к стене и молчала. Потом пошла к юристу.
Юрист, пожилой мужчина с усталыми глазами, посмотрел мои документы, покачал головой:
– Доверенность оформлена правильно, Елена. Год назад, с правом продажи. Вы её подписали собственноручно. Формально ваша мать действовала в рамках закона.
– Но я была под наркозом, когда подписывала! – воскликнула я. – Меня только прооперировали, я не понимала, что подписываю!
Юрист вздохнул:
– Вы можете попробовать признать сделку недействительной, если докажете, что были недееспособны в момент подписания доверенности. Медицинское заключение нужно, что вы не отдавали отчёта своим действиям. Есть у вас справка?
Я вспомнила тот день. Аппендицит, скорая, операция, наркоз. После операции пришла медсестра с бумажкой: подпишите. Я еле соображала от боли и лекарств, но подписала. Кто же знал?
– Нет у меня справки, – прошептала я. – Я не думала…
– Сложное дело, – юрист развёл руками. – Можно попробовать, но это годы судов, деньги на адвокатов, нервы. И не факт, что выиграете. Мать может сказать, что вы добровольно дали доверенность на управление, а она распорядилась имуществом в интересах семьи. Суды в таких случаях часто встают на сторону родственников, особенно если докажут, что деньги пошли на нужды семьи.
Я не стала подавать в суд. Не было сил. Не было денег. И где-то глубоко внутри ещё жила надежда, что мать одумается, что Алиса поймёт, что они извинятся, вернут хоть что-то. Дура.
Я снимала комнату в общаге. Маленькую, с ободранными обоями и тараканами. Работала на прежней работе, копила на новую квартиру. Через год мать сама приползла. Плакала, просила прощения. Говорила, что Алиса того парня бросила, машину разбила, живёт с другим, денег нет. Я выслушала, но к себе не пустила.
Мы встречались нейтрально, в кафе. Я приходила, слушала причитания, оставляла деньги на лекарства и уходила. Ночевать к ним не ездила, на праздники не приезжала. Сердце болело, но я пыталась отпустить ситуацию. Думала, что время лечит.
Отец на мои дни рождения дарил носки. Алиса вообще не звонила. Меня это устраивало. До вчерашнего дня.
И вот теперь, выйдя от них, с ключами от мерседеса в кармане, я поняла одну простую вещь. Они не изменились. Просто у них закончились деньги. И они снова пришли к дойной корове.
Я посмотрела на Наташку, которая всё ещё сидела напротив и ждала моего ответа.
– Держусь, – сказала я. – Теперь уже держусь. Кажется, я наконец-то поняла, что они никогда не изменятся. И я больше не обязана быть для них кошельком.
Наташка осторожно спросила:
– А ключи зачем взяла?
Я пожала плечами:
– Не знаю. Наверное, чтобы хоть что-то вернуть. Хоть маленькую часть того, что у меня украли. Завтра выкину.
– Не выкидывай, – Наташка усмехнулась. – Продай. Или ей отдай, но за деньги. Пусть знает, что чужое просто так не берут.
Я улыбнулась впервые за весь вечер:
– Посмотрим.
В ту ночь я долго не могла уснуть. Смотрела в потолок, слушала дыхание Наташки за стеной и думала. О том, что было. О том, что будет. О том, что во мне тогда, три года назад, что-то умерло. А может, наоборот – родилось заново. Только тогда я не поняла что. А теперь поняла. Во мне родилась та, кто больше никогда не позволит себя использовать.
Прошла неделя после того разговора. Неделя, за которую я успела сто раз пожалеть, что вообще поехала к ним. Ключи от мерседеса так и лежали у меня в ящике комода, переложенные в старую шкатулку с безделушками. Я всё собиралась их выкинуть, но рука не поднималась. Наташка смеялась: оставь на память, будешь внукам рассказывать, как у сестры тачку увела.
Звонки от матери посыпались на второй день. Сначала она звонила и плакала в трубку, причитала, какая я жестокая, как она меня растила, ночей не спала, а я теперь родную мать на улицу выгоняю. Я слушала молча, потом клала трубку.
– Лена, у отца сердце прихватило, – всхлипывала она в среду. – В больницу положили, давление двести. Если с ним что случится, ты себе этого не простишь!
Я набрала номер городской больницы, попросила соединить с кардиологией. Трубку взяла уставшая женщина, проверила по спискам:
– Такой фамилии нет. Поступлений за последние три дня не было.
Я перезвонила матери:
– В какой больнице отец?
Она замялась, забормотала что-то про то, что его уже выписали, я не расслышала. Я нажала отбой.
В четверг Алиса прислала эсэмэску: Лен, верни ключи. Это воровство. Я напишу заявление в полицию. Я не ответила.
В пятницу она приперлась ко мне на работу.
Я сидела в офисе, разбирала накладные, когда секретарша Катя заглянула в кабинет:
– Лена, там к тебе пришли. Говорят, сестра.
Я выдохнула, отложила бумаги.
– Пусть заходит.
Алиса вплыла в кабинет, как королева на балу. Шубка из светлой норки, сапоги на высоком каблуке, сумка с логотипом Гуччи. Волосы уложены, макияж яркий, губы надуты. Она оглядела мой скромный кабинет с обшарпанным столом и искусственным цветком на подоконнике и скривилась:
– Нищебродка. Всё ещё тут горбатишься?
Я указала на стул напротив:
– Садись. Чего надо?
Алиса не села. Подошла к столу, облокотилась, нависла надо мной:
– Ключи отдай, и разойдёмся по-хорошему. Я в полицию идти не хочу, но если надо – пойду. Ты же у нас законопослушная, тебе проблемы с ментами не нужны.
Я посмотрела на неё снизу вверх. Красивая. Ухоженная. Наглая. И пустая внутри, как новогодняя игрушка.
– Алиса, ты в курсе, что ключи от машины – это не сама машина? Ты заявление напишешь, а я скажу, что ты мне их добровольно отдала. Когда выпросила у меня деньги на кредит. Свидетели есть? Нет. А у меня есть смски, где ты просишь меня о помощи. И фото твоей машины, купленной на деньги от продажи моей квартиры. Давай, иди в полицию.
Она выпрямилась, глаза сузились:
– Ты охренела совсем? Это клевета!
– Это правда, – спокойно ответила я. – И если ты сейчас не уйдёшь, я позвоню нашему общему знакомому Максиму. Помнишь такого? Он работает в прокуратуре. Попрошу его посмотреть, насколько законно была оформлена доверенность на продажу моей квартиры три года назад. Мама, конечно, говорила, что всё чисто, но мало ли. Вдруг найдутся какие-то нарушения?
Алиса побледнела. Губы задрожали, она открыла рот, закрыла, потом выдавила:
– Ты не посмеешь. Это маму посадят.
– Маму? – я усмехнулась. – А мама скажет, что действовала по твоей просьбе. И кого посадят тогда? Тебя, Алиса. За мошенничество в особо крупном размере.
Она попятилась, наткнулась на стул, схватилась за него, чтобы не упасть. Минуту смотрела на меня, словно видела впервые. Потом развернулась и вылетела из кабинета, даже дверь не закрыла.
Я сидела, смотрела на распахнутую дверь, и руки у меня дрожали. В голове шумело. Я никогда не умела врать и угрожать, но сейчас слова лились сами. Наверное, внутри накопилось столько, что прорвало.
Вечером позвонила мать. Голос был тихий, усталый:
– Лена, Алиса приехала вся в слезах. Говорит, ты ей угрожала. Зачем ты так? Она же сестра тебе.
– Мама, она пришла ко мне на работу и требовала ключи. Ключи от машины, которую вы купили на мои деньги. Ты правда не понимаешь, что тут не так?
– Лена, – мать всхлипнула. – Ну сколько можно прошлое ворошить? Мы же ошиблись, покаялись. Алиса молодая, глупая, ей простительно. А ты старшая, ты должна быть мудрее.
Я молчала. Слова застревали в горле.
– Мы сейчас в таком положении, – продолжала мать. – Отец без работы, я на пенсии копеечной, Алиса с этим своим развелась, денег нет. Квартиру продали, а долги остались. Приставы приходят, описывают. Ты бы видела, что у нас сейчас творится. Мебель выносят.
– Какую квартиру продали? – переспросила я. – Вы же в своей живёте?
Мать замялась, потом выпалила:
– Так продали мы её. Ещё месяц назад. Алиса сказала, что надо бизнес открывать, кофейню. Кредит ей опять не дали, вот и пришлось квартиру продать. Мы теперь комнату снимаем.
Я откинулась на спинку стула. Вот оно что. Родительскую квартиру, где я выросла, где каждая стена родная, тоже продали. И снова ради Алисы.
– И где вы сейчас?
– В общаге, на выселках. Комната двенадцать метров, клопы, соседи пьют. Отец слег, у него давление, сердце. Алиса с нами, конечно, но ей там тяжело, она привыкла к хорошему.
Я представила отца, всегда крепкого, громкого, который даже болеть умел громко и требовательно, в общаге с клопами. И мать, которая всю жизнь крутилась, хозяйство вела, пирожки пекла. И Алису, которая привыкла к хорошему.
– Алиса где работает? – спросила я.
– Так она бизнес открывает, кофейню. Мы все деньги вложили, пока аренду платим, оборудование закупили. Скоро заработает, тогда всё наладится.
– Кофейня, значит, – повторила я. – А на чьё имя оформлена?
Мать снова замолчала. Потом тихо сказала:
– На Алису, конечно. Она же молодая, ей проще кредиты потом брать.
Я закрыла глаза. Всё понятно. Родители продали единственное жильё, вложили деньги в бизнес, оформленный на дочь, и теперь ютятся в общаге. А Алиса разъезжает на мерседесе и строит из себя бизнесвумен.
– Зачем ты мне звонишь, мама? – устало спросила я.
– Леночка, дочка, – запричитала она. – Помоги нам, а? Дай хоть немного денег, на еду, на лекарства отцу. Мы в долг не просим, мы отдадим, как Алиса раскрутится.
– Мама, ты помнишь, что я три года назад осталась без квартиры? Что я жила у подруги на раскладушке, потом снимала комнату в общаге? Ты тогда мне не помогала.
– Так то другое! Ты молодая, сильная, работящая. А мы старые, больные. Алиса поднимется, она нас не бросит. Ты же видишь, она деловая, у неё получится.
– Если получится, она вас не бросит, – повторила я. – А если не получится? Что тогда? Опять ко мне придёте?
Мать заплакала в голос:
– Лена, ну как ты можешь так говорить! Мы же семья! Мы же кровные! Ты что, совсем озверела?
– Мама, я устала. Не звони мне больше.
Я положила трубку. Сидела, смотрела в стену, и вдруг слёзы потекли сами. Я не плакала три года, с того самого дня, когда узнала о продаже квартиры. А тут прорвало. Сидела и ревела, как дура, уткнувшись в ладони.
Наташка застала меня в таком виде. Молча села рядом, обняла за плечи. Я уткнулась ей в плечо и выла, пока не кончились слёзы.
– Рассказывай, – сказала она, когда я затихла.
Я рассказала. Всё. Про Алису в офисе, про мать, про проданную родительскую квартиру, про общагу и кофейню. Наташка слушала, качала головой, потом встала, налила чаю.
– Лен, ты же понимаешь, что они тебя используют? И будут использовать, пока ты позволяешь.
– Я не позволяю.
– Позволяешь, – Наташка посмотрела на меня строго. – Ты трубку берёшь. Ты слушаешь. Ты переживаешь. А надо послать их раз и навсегда. Сменить номер, переехать, забыть, как страшный сон.
– Это же родители, – тихо сказала я.
– А они тебя дочерью считают? – Наташка прищурилась. – Дочь – это та, о ком заботятся, кого любят, а не та, у кого деньги просят. Ты для них не дочь, ты банкомат. Пойми это наконец.
Я молчала, потому что знала – она права. Но от этого было только больнее.
На следующий день я пошла в церковь. Сама не знаю зачем. Просто шла мимо, увидела купола и зашла. Внутри было тихо, пахло ладаном и воском. Я поставила свечку, постояла, глядя на лик Богородицы. И вдруг подумала: а ведь Она понимает. Она тоже знает, что такое, когда твой ребёнок тебя предаёт. Только у Неё сына убили, а у меня просто душу вынули.
Я вышла из церкви, и на душе стало чуточку легче. Как будто какая-то тяжесть отпустила. Я достала телефон, нашла в контактах мать, долго смотрела на экран. Потом нажала кнопку – заблокировать. Потом нашла отца, Алису. Тоже заблокировала.
Вечером я пришла домой, достала из шкатулки ключи от мерседеса. Посмотрела на них, взвесила на ладони. Потом набрала Наташку:
– Слушай, а ты говорила, у тебя знакомый есть, который запчастями торгует? Ему ключи от мерса не нужны? Оригинал, от новой машины.
– Ленка, ты серьёзно?
– Абсолютно. Пусть продаст, деньги поделим пополам. Или на всех поставим, не важно. Главное, чтобы они хоть что-то мне вернули.
– Вот это по-нашему! – обрадовалась Наташка. – Давай адрес, я завтра заеду, покажу. Там тысяч пять, наверное, можно выручить, если не меньше.
– Пусть хоть тысяча, – ответила я. – Мне не сумма важна. Мне принцип.
Ночью мне приснился сон. Будто я маленькая, и мы всей семьёй едем на дачу. Мать смеётся, отец за рулём, Алиса сидит у меня на коленях и дёргает за косички. И всем хорошо. Я проснулась и долго лежала, глядя в потолок. Потом встала, умылась и пошла на работу. Жизнь продолжалась.
Через три дня позвонил незнакомый номер. Я взяла трубку – это была мать, с другой симки.
– Лена, – закричала она. – Алису забрали! В полиции она! Ты это сделала? Ты на неё заявление написала?
Я опешила:
– Какое заявление? Я ничего не писала.
– Не ври! – мать рыдала. – Её менты из дома забрали, говорят, мошенничество с недвижимостью! Кто, кроме тебя?
Я села на стул. В голове заметались мысли. Неужели Максим, знакомый из прокуратуры, что-то начал проверять? Но я же его не просила.
– Мама, я клянусь, я никуда не обращалась. Может, у неё другие проблемы?
– Какие другие? – мать всхлипывала. – Она только квартирой твоей занималась, больше ничем. Лена, если это ты, забери заявление, умоляю! Она молодая, ей срок дадут, жизнь сломают!
Я молчала. Внутри всё перевернулось. С одной стороны, злорадство – поделом ей. С другой – страх. А вдруг и правда посадят? Она дура, конечно, но сестра всё-таки.
– Я не писала заявление, – твёрдо сказала я. – Иди в полицию, узнавай, в чём дело. И меня больше не трогай.
Я отключилась и задумалась. Неужели кто-то другой решил наказать Алису? Или это просто совпадение, и у неё действительно другие тёмные дела? Алиса всегда крутилась как уж на сковородке, могла и в другие аферы вляпаться.
Вечером я не выдержала, позвонила Максиму. Он удивился:
– Лена, привет. Ты по делу? Я слышал, у тебя проблемы с родственниками были.
– Были, – подтвердила я. – Максим, ты случайно не поднимал ту историю с квартирой? Ко мне мать сегодня звонит, орёт, что Алису забрали за мошенничество.
Максим помолчал, потом сказал:
– Лен, честно, я в курсе. Неделю назад ко мне обратились. Не ты, другие люди. Твоя сестра, похоже, не только с тобой так поступила. У неё там целая схема была с квартирами, она у нескольких человек таким образом жильё отжала. Якобы помощь в продаже, доверенности, а потом кидалово. Так что это не ты, это накопилось.
У меня отвисла челюсть:
– То есть она не только мою квартиру?
– Не только. Ты вообще легко отделалась – у тебя хоть родственники, ты не в полицию пошла. А там люди серьёзные, с деньгами и связями. Так что Алиса надолго за решётку сядет, если докажут.
Я положила трубку и долго сидела, переваривая новости. Значит, Алиса не просто дура, которую родители балуют. Она преступница, которая на чужом горе строит своё счастье. И родители, которые её покрывали, теперь будут расхлёбывать.
Ночью я не спала. Ворочалась, думала. Злорадство прошло, осталась пустота. И где-то глубоко – жалость. К матери, которая потеряет дочь. К отцу, который сляжет от такого удара. К Алисе, которая сама себя загнала в угол.
Но идти к ним, помогать, спасать – нет. Этого я делать не буду. Хватит. Научили.
Прошло две недели после того, как я узнала про арест Алисы. Две недели, за которые моя жизнь превратилась в бесконечные звонки с незнакомых номеров. Мать менялась как перчатки: покупала дешёвые симки в ларьках и названивала сутками. Я сначала отвечала, потом перестала. Голос её менялся от истерики до мольбы, от мольбы до угроз, от угроз снова до слёз.
– Лена, приезжай, отец в больнице, инфаркт, – рыдала она в очередной трубке.
Я проверила через справочную – отец действительно лежал в кардиологии. Тяжёлое состояние, реанимация. Я долго сидела, смотрела на стену, потом набрала Максима.
– Максим, привет. Это опять я. Скажи, что там по делу Алисы? Отец в больницу попал, мать разрывается.
Максим вздохнул в трубку:
– Лен, дело серьёзное. У неё не один эпизод, как я и говорил. Четыре квартиры, включая твою. Схема простая: находила одиноких людей или пожилых, втиралась в доверие, оформляла доверенности, продавала. Твоя мать ей помогала – подписывала бумажки как свидетель, подтверждала, что всё законно. Так что твоя мать тоже фигурантка. Пока как свидетель, но если докажут соучастие – сядут обе.
У меня потемнело в глазах.
– Максим, ты серьёзно? Мать – соучастница?
– Лен, я тебе как другу говорю, не вмешивайся. Тут такие суммы, такие люди пострадавшие. Одна женщина без квартиры осталась с ребёнком, потому что Алиса её облапошила. Там на зону надолго отправят, если докажут. И твоя мать, если подтвердится, что знала и помогала, тоже пойдёт.
Я положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку. Мать, которая всю жизнь учила нас честности, которая в церковь ходила по воскресеньям, которая пирожки пекла и внуков ждала – соучастница мошенничества. Как такое возможно?
Вечером раздался звонок в дверь. Я открыла – на пороге стояла мать. Страшно постаревшая за эти недели, седая, с красными глазами, в старом пальто, которое я помнила ещё с детства.
– Пусти, дочка, – прошептала она. – Поговорить надо.
Я молча отошла в сторону. Она зашла, оглядела мою маленькую студию, села на краешек стула, сложив руки на коленях.
– Чаю хочешь? – спросила я.
– Не надо, – она покачала головой. – Лена, спасай. Алису в СИЗО держат, отца из реанимации перевели в обычную палату, но он еле живой. У меня денег нет, адвоката нанять не могу. Продать нечего, всё продали уже.
Я села напротив, смотрела на неё.
– Мама, ты зачем пришла?
– Помоги, – она подняла на меня глаза, полные слёз. – Дай денег на адвоката. Хотя бы на первое время. Алиса пропадёт там, она же девочка нежная, она не выдержит.
– Нежная, – повторила я. – А ты знаешь, за что её взяли?
Мать замялась, отвела взгляд:
– Мало ли чего наговорят. Она молодая, глупая, ввязалась не в то. Но она не виновата, её подставили.
– Мама, – я наклонилась вперёд. – Мне Максим сказал. Четыре эпизода. Люди без квартир остались. С детьми. Ты это знала?
Мать побелела, замахала руками:
– Неправда это! Врут всё! Алиса хорошая девочка, она не могла!
– Она мою квартиру продала, могла. И вашу продала, могла. А теперь чужие продавала. И ты ей помогала, да? Подписывала бумажки, подтверждала, что всё законно?
Мать закрыла лицо руками, зарыдала:
– Я не знала! Она говорила, это помощь людям, они квартиры продают, а она помогает с документами! Я думала, это законно!
– Ты думала? – я встала, подошла к окну. – Или ты не хотела думать? Тебе лишь бы Алиса была довольна, лишь бы у неё всё было. А на остальных плевать. На меня плевать, на тех людей плевать, на отца плевать.
– Не смей! – мать вскочила. – Отца я люблю, я за ним всю жизнь как за каменной стеной! Это ты нас бросила, ты не помогаешь!
– Я вас бросила? – я повернулась к ней. – Это вы меня выбросили на улицу три года назад. Забыла? Я у Наташки на раскладушке жила, пока ты Алиске машину покупала. Я комнату в общаге снимала, пока вы в своей квартире жили. А теперь, когда всё рухнуло, вы ко мне пришли. Потому что больше не к кому.
Мать снова села, уткнулась в ладони, плечи её тряслись. Я смотрела на неё и чувствовала пустоту. Ни жалости, ни злости, ничего.
– Лена, – прошептала она сквозь слёзы. – Я старая, мне жить мало осталось. Прости меня, дуру. Я всё понимаю теперь. Но Алиса – она же дочь моя. Как я её в тюрьме оставлю?
– А как ты меня на улице оставила? – тихо спросила я. – Ты тогда не думала, как я там. Думала только о ней.
Мать молчала, только всхлипывала.
– Я не дам денег на адвоката, – сказала я. – Не потому что жалко, а потому что не хочу участвовать в этом. Пусть суд разбирается. Если она не виновата – отпустят. Если виновата – сядет. Так должно быть.
Мать подняла на меня глаза, в них была такая боль, что у меня сердце сжалось. Но я пересилила себя.
– И ещё, мама. Ты скажи следователям правду. Что ты не знала, что ты думала, что помогаешь законно. Может, тебя не тронут. А если будешь врать и покрывать Алису – сядешь вместе с ней. Я тебя предупредила.
– Откуда ты знаешь? – прошептала она.
– Максим сказал. Он в прокуратуре работает. Он сказал, что ты фигурантка, если докажут соучастие. Я не хочу, чтобы ты села в тюрьму в твои годы. Но решать тебе.
Мать долго сидела молча. Потом встала, покачнулась, я поддержала её под руку.
– Пойду я, – сказала она тихо. – Прости, дочка, если сможешь. Я дура старая, всю жизнь не туда смотрела.
Я проводила её до двери. В прихожей она остановилась, обернулась:
– Лена, а ты счастлива?
Вопрос застал врасплох. Я задумалась.
– Не знаю, мама. Но я хотя бы не вру себе. И никого не предаю.
Она кивнула и вышла. Я закрыла дверь, прислонилась к ней лбом и стояла так долго-долго.
Через два дня позвонил Максим:
– Лен, твоя мать пришла в прокуратуру, дала показания. Рассказала всё, что знала про Алису, про схемы, про доверенности. Говорит, не знала, что это мошенничество, думала, помогает с документами. Пока её отпустили под подписку о невыезде. Алису, скорее всего, посадят. Там доказательств много.
Я выдохнула:
– Спасибо, Максим.
– Не за что. Ты как вообще?
– Держусь.
– Держись. И не лезь ты в это больше. Пусть сами расхлёбывают.
Я положила трубку и посмотрела на шкатулку с ключами от мерседеса. Наташка так и не продала их, всё руки не доходили. Я достала ключи, повертела в руках. Потом набрала Максима снова:
– Слушай, а что с машиной Алисы? Её тоже арестовали?
– Должны, – ответил он. – Как вещдок. А что?
– А если я её найду и отдам ключи следователю, это поможет?
Максим хмыкнул:
– Лен, ты удивительная. Конечно, поможет. Это добровольная выдача имущества, которое может быть вещдоком. Приезжай завтра, я тебя отведу куда надо.
На следующий день я приехала в прокуратуру. Максим встретил меня в холле, провёл в кабинет к следователю. Молодой парень в очках устало смотрел в бумаги.
– Вот, – я положила ключи на стол. – Ключи от машины моей сестры. Она их у меня оставила. Не знаю, где машина, но ключи пусть будут.
Следователь удивился, но ключи взял, оформил протокол. Я расписалась и вышла. Максим ждал в коридоре.
– Легче стало? – спросил он.
– Не знаю, – честно ответила я. – Наверное, да. Хоть что-то правильно сделала.
– Ты вообще много правильного делаешь. Держись, Лен.
Я поехала домой. В метро меня накрыло. Слёзы потекли сами, я сидела, уткнувшись в окно, и плакала. Люди смотрели, отворачивались. А я плакала по своей разрушенной семье, по матери, которая только сейчас прозрела, по отцу в больнице, по сестре, которая сядет в тюрьму. И по себе, по той маленькой девочке, которая когда-то верила, что семья – это навсегда.
Вечером я написала Наташке: Продавать ключи не будем, я их в прокуратуру отдала. Она ответила: Молодец. Правильно.
Я легла спать и впервые за долгое время уснула без снотворного.
Прошёл месяц. Месяц, который перевернул всё с ног на голову. Я ходила на работу, делала вид, что живу обычной жизнью, но внутри всё время что-то ныло. Наташка говорила, что это совесть, а я не знала. Может, совесть, а может, просто привычка переживать за тех, кто тебя предал.
Максим звонил раз в неделю, коротко сообщал новости. Дело Алисы передали в суд. Четыре эпизода, доказательства неопровержимые. Потерпевшие – трое пенсионеров и молодая мать с ребёнком, которую Алиса развела на однокомнатную квартиру в хрущёвке. Та женщина теперь снимает жильё, ребёнок ходит в садик, денег едва хватает. На суде она плакала и просила строгого наказания.
Мать проходила по делу как свидетель. Ей поверили, что она не знала о преступных намерениях дочери. Подписку о невыезде сняли, но осадок остался. Она звонила мне несколько раз с разных номеров, я не брала трубку. Потом она перестала.
Отец выписался из больницы. Я узнала об этом случайно от Максима – он встретил его в поликлинике, тот еле ходил, опирался на палку. Живут они с матерью в той самой общаге, двенадцать метров, клопы, соседи пьют. Алисина кофейня так и не открылась – оборудование арестовали, аренду платить нечем.
Я сидела вечером на кухне, пила чай и смотрела в окно. За окном моросил дождь, фонари отражались в лужах. Наташка уехала к родителям на выходные, я была одна. И вдруг поняла, что больше не могу сидеть сложа руки. Не потому что я их простила. А потому что устала ненавидеть.
На следующий день я взяла отгул и поехала в общагу. Адрес мать когда-то скидывала в смс, я сохранила на всякий случай. Общага находилась на окраине, в районе старых пятиэтажек. Я долго плутала между одинаковыми домами, наконец нашла нужный. Трёхэтажное здание из серого кирпича, обшарпанное, с проваленными ступеньками. В подъезде пахло кислыми щами и кошками.
Я поднялась на второй этаж, постучала в обитую дерматином дверь. Долго никто не открывал, потом послышалось шарканье, дверь приоткрылась. На меня смотрела мать. Постаревшая лет на десять, седая, с тёмными кругами под глазами, в застиранном халате.
– Лена? – прошептала она и схватилась за сердце. – Ты?
– Я, мама. Пустишь?
Она отступила, пропуская меня внутрь. Комната была маленькая, метров двенадцать, с одним окном, выходящим на стену соседнего дома. У стены стояла железная кровать, застеленная старым покрывалом, рядом раскладушка, на которой, видимо, спала мать. В углу – холодильник, плитка, раковина. Всё чисто, но бедно до невозможности.
– Садись, – мать указала на табуретку. – Чай будешь?
– Давай.
Она засуетилась, поставила чайник, достала две кружки со сколами. Я оглядывалась и не верила, что это мои родители, которые всегда жили в своей квартире, которые гордились своим достатком.
– Как отец? – спросила я.
– Плох, – мать вздохнула. – Лежит в больнице опять. Сердце, давление. Врачи говорят, если ещё один инфаркт – не выкарабкается.
– А ты как?
– А что я? – она развела руками. – Живу. Пенсию получаю, ему на лекарства уходит всё. Спасибо, соседи помогают, кто суп принесёт, кто хлеба.
Чайник закипел, мать разлила чай. Мы сидели напротив друг друга, и я не знала, что говорить.
– Мам, я не за этим пришла, – наконец сказала я. – Не деньги принесла. Я просто… хотела увидеть, как вы.
Она кивнула, вытерла глаза краем халата:
– Спасибо, дочка. Что пришла. Я думала, ты никогда не простишь.
– Я не простила, – честно ответила я. – Но я устала злиться. Это слишком тяжело – таскать в себе столько злости.
Мать молчала, смотрела в кружку. Потом подняла глаза:
– Лена, я прощения просить не буду. Потому что понимаю – ты не простишь. Да и не заслужили мы. Но я хочу, чтобы ты знала: я поняла. Всё поняла. Слишком поздно, но поняла. Алису я испортила, тебя потеряла, отца до инфаркта довела. И всё ради кого? Ради неё, дуры. Она сейчас в СИЗО сидит, шлёт мне письма, просит передачу, адвоката. А у меня ни денег, ни сил.
– Что в письмах пишет?
– Плачет, – мать усмехнулась горько. – Говорит, что это всё подстава, что она не виновата, что её оклеветали. И просит, чтобы я к тебе пошла, упросила тебя помочь. Думает, ты денег дашь.
Я покачала головой:
– Не дам.
– Я знаю, – мать кивнула. – Я ей так и написала. Что Лена не обязана, что мы сами всё сломали. Она обиделась, не пишет больше.
Мы сидели ещё с час. Мать рассказывала про соседей, про больницу, про то, как отец лежит и всё зовёт Алису. Я слушала и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Не любовь, нет. Просто лёд перестал быть таким толстым.
Уходя, я оставила на столе три тысячи рублей – сколько было в кошельке.
– Это не помощь, – сказала я. – Это на лекарства отцу. И не вздумай отдавать Алисе.
Мать заплакала, обняла меня, прижалась головой к плечу. Я стояла, не зная, куда деть руки. Потом всё-таки обняла её в ответ.
– Я приеду ещё, – пообещала я.
И ушла.
Через неделю позвонил Максим:
– Лен, приговор вынесли. Алисе дали пять лет общего режима. С учётом смягчающих – явка с повинной, частичное признание. Твоя мать на суде выступала, просила не наказывать строго, говорила, что дочь больна, что её лечить надо. Судья не впечатлился.
Я молчала.
– Ты как? – спросил Максим.
– Не знаю. Думаю.
– Думай. Если что – я рядом.
Я положила трубку и долго смотрела в стену. Пять лет. Сестра моя, младшенькая, сядет в тюрьму. И где-то в глубине души шевельнулась жалость. Глупая, бестолковая Алиса, которая никогда не знала слова нет, которая привыкла, что всё лучшее – ей, а остальные – так, обслуга. Может, там, в тюрьме, она поймёт то, чего не поняла на свободе.
Я написала матери смс: Я знаю про приговор. Держись.
Она ответила сразу: Спасибо, дочка. Ты одна у меня осталась.
Я не ответила. Потому что не знала, что писать.
В выходные я поехала в больницу к отцу. Он лежал в общей палате на четверых, худой, желтый, с капельницей в руке. Увидел меня, и глаза его наполнились слезами. Он протянул руку, я взяла её. Ладонь была сухая и горячая.
– Лена… – прошептал он. – Прости, дочка. Прости старого дурака.
Я молчала, потому что слова застревали в горле.
– Я всё понял, – продолжал он. – Поздно, но понял. Алиску мы с матерью испортили, тебя потеряли. И за что? За что мы так с тобой?
Я села на стул рядом с койкой, взяла его за руку. Он сжимал мои пальцы, и я чувствовала, как дрожит его рука.
– Пап, не надо, – сказала я. – Лечись. Поправляйся.
– А ты простишь?
Я долго молчала. Потом ответила:
– Не знаю, пап. Но я здесь. Я пришла.
Он кивнул, закрыл глаза. Из-под ресниц выкатилась слеза. Я сидела рядом, гладила его руку и думала о том, как странно устроена жизнь. Мы так долго были чужими, а теперь, когда всё рухнуло, вдруг стали ближе.
В коридоре меня ждала мать. Она сидела на скамейке, сжимая в руках пакет с апельсинами.
– Спасибо, что пришла, – сказала она. – Ему это очень нужно.
– Я ещё приду, – ответила я.
И ушла. Потому что больше не могла находиться в этом месте, пропитанном болью и лекарствами.
Вечером я сидела на кухне с Наташкой и рассказывала ей всё. Она слушала, качала головой, потом сказала:
– Лен, ты сильная. Я б на твоём месте послала их всех.
– А я, может, и послала, – ответила я. – Но потом поняла, что это не выход. Они мои родители. Как бы ни было больно, они остаются родителями. И если я сейчас от них отвернусь, я стану такой же, как они.
– Ты другая, – Наташка обняла меня. – Ты всегда была другой. Поэтому они тебя и не понимали.
Я улыбнулась. Впервые за долгое время – искренне.
– Спасибо, подруга. Что ты у меня есть.
– Всегда пожалуйста.
Ночью мне приснилась Алиса. Маленькая, лет пяти, в розовом платьице, с двумя хвостиками. Она бежала ко мне по поляне, смеялась, кричала: Лена, догоняй! Я бежала за ней, но не могла догнать. А потом она обернулась, и я увидела взрослое, злое лицо с яркой помадой. И проснулась.
Лежала, смотрела в потолок, и думала: может, там, в тюрьме, она снова станет той маленькой девочкой? Может, это шанс для неё?
Утром я встала, сходила в магазин, купила продуктов – чай, сахар, печенье, консервы. И поехала в общагу к матери. Просто так. Не потому что должна. А потому что хотела.
Прошёл год. Год, который разделил мою жизнь на до и после. Я всё так же работала в логистической компании, ездила в командировки, встречалась с Наташкой по вечерам. Но что-то изменилось внутри. Как будто я перестала быть той затравленной женщиной, которая три года пряталась от мира в съёмных комнатах.
Я купила квартиру. Небольшую студию в новостройке, в спальном районе, но свою. Ипотека на десять лет, но это был мой угол. Первое время я не могла привыкнуть, что никто не войдёт без спроса, не попросит денег, не устроит скандал. Тишина была такой непривычной, что иногда я включала телевизор просто для фона.
Мать звонила раз в неделю. Мы разговаривали коротко, о погоде, о здоровье, о ценах в магазинах. Она больше не просила денег, не жаловалась на судьбу, не плакала в трубку. Просто сообщала новости и спрашивала, как у меня дела. Я отвечала односложно, но с каждым разом лёд таял.
Отец так и не поправился до конца. После того инфаркта он стал совсем слабым, еле ходил с палочкой, часто лежал в больнице. Врачи говорили, что чудо, что вообще выжил. В последний раз, когда я его навещала, он долго смотрел на меня, потом взял за руку и сказал:
– Лена, ты прости нас, если сможешь. Мы с матерью старые дураки. А ты у нас одна умница выросла.
Я промолчала, но руку не убрала.
Алиса сидела в колонии общего режима в трёхстах километрах от города. Мать ездила к ней раз в два месяца, везла передачи, но возвращалась всегда разбитая. Алиса в письмах сначала просила денег на адвоката для апелляции, потом требовала, чтобы мать уговорила меня написать ходатайство о смягчении приговора, потом просто ругалась и обвиняла всех в своих бедах.
Я не писала ей. Не потому что была зла. Просто не знала, что сказать человеку, который разрушил столько жизней.
Однажды мать позвонила и сказала:
– Лена, Алиса просит, чтобы ты приехала. Говорит, поговорить надо.
– Зачем?
– Не знаю, дочка. Может, повидаться хочет. Сестра всё-таки.
Я долго думала. Потом сказала:
– Хорошо. Я подумаю.
Наташка, когда узнала, замахала руками:
– Ты с ума сошла! Зачем тебе это? Чтобы она тебе очередную порцию гадости вылила?
– Не знаю, – ответила я. – Но если не поеду, буду всю жизнь гадать.
Я взяла отгул, купила билет на поезд и поехала. Колония находилась в маленьком городке, окружённом лесами. Дорога заняла шесть часов, потом ещё час на такси до места. На КПП долго проверяли документы, обыскивали сумку, объясняли правила.
Алису вывели в комнату для свиданий. Я её почти не узнала. Она похудела, осунулась, волосы коротко острижены, под глазами тёмные круги. Обычная серая роба, стоптанные тапки. Ни следа от той холёной красотки, которая год назад врывалась ко мне в кабинет.
Она села напротив, долго смотрела на меня, потом усмехнулась:
– Приехала. А я уж думала, не приедешь.
– Зачем звала?
Алиса опустила глаза, покрутила в пальцах край рукава.
– Сказать хотела. Ты извини меня, Лен. За всё. За квартиру, за машину, за то, что мать с отцом без жилья остались. Я дура была. Думала, что весь мир крутится вокруг меня.
Я молчала. Слова давались ей тяжело, было видно, что она их заранее заучивала.
– Тут время думать есть, – продолжала она. – Лежишь на нарах и думаешь. И понимаешь, что всю жизнь прожила не так. Мать с отцом использовала, тебя кинула, чужих людей обманывала. И ради чего? Ради красивой жизни? А теперь у меня ничего нет.
– У тех людей, которых ты обманула, тоже ничего нет, – тихо сказала я. – У женщины с ребёнком квартиры нет. Она до сих пор снимает.
Алиса вздрогнула, отвернулась.
– Знаю. Мне адвокат говорил. Я хочу после освобождения отработать, помочь ей. Хоть чем-то.
– После освобождения будет через пять лет.
– Четыре, если по УДО выйду, – поправила она. – Я уже написала заявление, буду просить.
Мы сидели молча. Минуты тикали, охранник поглядывал на часы.
– Лен, – вдруг сказала Алиса. – А ты меня простила?
Я долго смотрела на неё. На осунувшееся лицо, на потрескавшиеся губы, на глаза, в которых плескалась боль.
– Не знаю, Алиса. Я не умею прощать такие вещи. Но я перестала злиться. Это уже много.
Она кивнула, вытерла слезу рукавом.
– Спасибо, что приехала. Передай маме, что я её люблю. И отцу. Скажи, чтобы берегли себя.
– Передам.
Свидание закончилось. Алису увели, я вышла на улицу, глубоко вдохнула холодный воздух. На душе было странно – пусто и горько, но где-то внутри появился крошечный лучик света.
Вернувшись в город, я заехала к матери. Она жила всё в той же общаге, но комната стала чуть уютнее – я купила ей новый чайник, постельное бельё, небольшой телевизор. Отец лежал на кровати, смотрел новости.
– Была у Алисы, – сказала я, садясь на табуретку. – Передавала привет.
Мать всплеснула руками:
– Как она там? Как выглядит?
– Плохо выглядит. Но говорит, что поняла многое. Прощения просила.
Мать заплакала. Отец отвернулся к стене, плечи его вздрагивали. Я сидела и смотрела на них – старых, больных, раздавленных жизнью, и думала о том, как странно всё устроено.
– Лена, – мать вытерла слёзы. – Ты прости нас, Христа ради. Мы тебя всю жизнь не ценили, на Алиску молились. А она вон куда залетела.
– Я не судья вам, мама. Живите.
Вечером мы пили чай с вареньем, которое мать сварила из ягод, собранных возле общаги. Она рассказывала про соседей, про то, как отец ходит в храм по воскресеньям, про то, что хочет переехать поближе ко мне, но пока не знает, как.
– А ты, Лена, как? – спросила она. – Замуж не собираешься?
– Некогда, мама. Работа, ипотека.
– А Максим этот, из прокуратуры? Он же к тебе неравнодушен.
Я улыбнулась. Максим действительно звонил часто, заходил в гости, приглашал в кино. Я пока не была готова к отношениям, но тепло его внимания грело душу.
– Посмотрим, мама. Всё когда-нибудь случается.
Уходя, я оставила на столе деньги – на лекарства и продукты. Мать привычно замахала руками, но взяла.
– Ты только не пропадай, дочка, – сказала она на прощание. – Звони, приезжай.
– Буду.
Я вышла на улицу, села в машину (старую, подержанную, но свою) и поехала домой. За окном мелькали огни вечернего города, где-то играла музыка, люди спешили по своим делам. А я думала о том, что жизнь продолжается. И, кажется, в ней наконец-то появился смысл.
Через месяц отец умер. Сердце не выдержало. Я приехала в общагу, когда мать уже сидела у гроба, сложив руки на коленях, и смотрела в одну точку. Алисе дали отпуск на похороны, привезли под конвоем. Она стояла в сторонке, в чёрном платке, и молчала.
На кладбище было сыро, моросил дождь. Я держала мать под руку, чувствуя, как дрожит её худенькое тело. Алиса стояла по другую сторону, и мы впервые за много лет оказались рядом.
– Спасибо, что помогаешь маме, – тихо сказала она, когда все разошлись.
– Она и моя мама тоже.
– Я знаю. Я… я постараюсь вернуться и всё исправить. Если сможешь, дождись меня.
Я посмотрела на неё. В глазах Алисы не было прежней наглости, только усталость и боль.
– Возвращайся, – сказала я. – А там видно будет.
Её увезли обратно в колонию. Мать осталась одна. Я забирала её к себе на выходные, возила в магазины, в поликлинику. Постепенно она оживала, начинала улыбаться, даже пыталась печь пирожки в моей маленькой духовке.
– Лена, – сказала она однажды вечером. – Ты знаешь, я ведь только сейчас поняла, какая ты у меня хорошая. Раньше всё на Алиску смотрела, а ты в стороне была. А ты – золото.
Я обняла её.
– Всё хорошо, мама. Главное, что мы вместе.
Прошло ещё полгода. Алиса вышла по УДО. Я встретила её на вокзале. Она стояла на перроне с маленькой сумкой, озиралась по сторонам, словно не верила, что свобода наконец настала.
– Лена, – она подошла ко мне, остановилась в нерешительности.
– Поехали, – сказала я. – Мама ждёт.
В машине она молчала, смотрела в окно. Потом вдруг спросила:
– Ты зачем меня встретила? Я думала, ты ненавидишь меня.
– Ненавидела, – ответила я. – Но ненависть слишком тяжёлая ноша. Я устала её таскать.
Она заплакала. Плакала тихо, стараясь, чтобы я не заметила. Но я заметила. И вдруг поняла, что в этой плачущей женщине действительно есть что-то от той маленькой сестрёнки, которую я когда-то любила.
Сейчас мы живём в одном городе. Алиса устроилась работать в магазин, снимает маленькую комнату, помогает матери. Иногда мы встречаемся, пьём чай, говорим о пустяках. Прошлое не забыто, но перестало быть раной, которая кровоточит.
Недавно Максим сделал мне предложение. Я сказала да. Свадьбу сыграем летом, маленькую, только свои. Мать плачет от счастья, Алиса обещает испечь торт.
А фраза Я вам ничем помочь не могу до сих пор иногда звучит в голове. Но теперь она звучит иначе. Не как приговор, а как точка отсчёта. С неё началась моя новая жизнь. Жизнь, в которой я наконец-то научилась любить и прощать. Но главное – научилась любить себя.