Если «я», это то, что нужно исполнить (в этой жизни установить отношение любви (Бога)), то мы упираемся в пустоту. Вернее, мы просто не знаем, что будет после «я».
Здесь пустота не в смысле отсутствия всего, а тот горизонт, за который наш познающий взгляд заглянуть не может. Смерть — это единственная возможность человека, которая не может быть реализована как опыт. Мы не можем пережить смерть, потому что переживание — это удел живых.
Кант говорил о «вещи в себе» — о том, что есть реальность за пределами нашего восприятия, но мы о ней ничего сказать не можем. Здесь то же самое: после «я» есть нечто, но мы не знаем, что именно. И любое утверждение об этом будет не знанием, а верой или предположением.
Если мы в этой жизни устанавливаем отношение любви (к Богу, к другому человеку), то этот жест парадоксален.
Представьте, что вы бросаете камень в темный колодец. Вы слышите всплеск — есть ответ. Это как любовь, которая находит отклик в этой жизни. Но христианство говорит о колодце, который уходит в бесконечность. Вы бросаете камень и не слышите всплеска в пределах земной жизни. Только тишина. Иисус на кресте кричит: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?». И поверьте, мы будем также кричать. Это будет моментом предельной пустоты. Сын не чувствует Отца. Отношение любви, казалось бы, разорвано. Он упирается в пустоту.
Потому христианство — религия надежды. Потому что надежда — это способ существования перед лицом пустоты. Христианство говорит, что пустота — это не конец, а переход. Но сказать так — значит сделать прыжок веры, который никто обосновать не может. Философия может только довести до границы этой пустоты и честно сказать: «дальше я не знаю».
И я говорю вам: я не знаю.
Не важно, выберете ли вы жить здесь и сейчас, но жить подлинно, жить так, как будто Бог есть без повода и нужды или жить в настоящем мгновении, не хватаясь за него. Все равно все будет об одном и том же...
По поводу «я» единственное, что можно сказать, что у нашего «я» есть какая-то структура. Надстройка и базис, если угодно. Надстройка меняется легко, базис тяжело, что-то не меняется вовсе. Мы не знаем, есть ли там ядро, которое не меняется, или там пустота, через которую основы связали друг друга нитями и создали «я» И так и так спасать тут нечего.
Это «ядро», эта «душа» работает только в системе, где точно есть Бог как сущность, где есть спасение, где есть смысл, есть куда спасать и от чего, где есть борьба, таинства, ангелы и вся система в целом.
Но когда смысл понятия Бог исчезает или растворяется в полном незнании, когда спасение человеку больше не нужно, когда бритва Оккама говорит, что без души можно обойтись, что ангелы и демоны лишь образы, то что тогда? Остается пессимизм Шопенгауэра. Понимать сердцем? Я что, буду врать самому себе? Что лучше: зашпаклевать темноту или остаться в ней? Лично я выбираю второе...
Знаете. Был у меня один мистический опыт, когда я отбросил все оковы и вышел к созерцанию огромного огненного шара с непонятным цветом, свет которого озарял все вокруг. Там не было деление на «я и он», «субъект и объект», было только бытие. Это как я смотрю на него, как на зеркало.
Но если смотреть с его стороны, со стороны Бога, если удобно, то он будет смотреть в пустоту, в черноту, также как в зеркало. Я сейчас смотрю в эту черноту и понимаю, что я смотрю на себя со стороны этого шара.
Я помню свет (опыт единства), я вижу тьму (нынешнее состояние), но я знаю, что эта тьма — не отсутствие света, а взгляд света на самое себя.
Тьма перестала быть враждебной. Она стала прозрачной. Не надо искать выхода, потому что выход и есть вход. Свет и тьма — это одно, увиденное с разных сторон.
Витгенштейн заканчивает свой «Трактат» словами: «О чем невозможно говорить, о том следует молчать». Он имел в виду не запрет, а то, что есть вещи, которые язык только портит...
По крайней мере, со мной осталось присутствие. Присутствуее есть. Это я буду называть бытием. Что-то есть. Но что это? Тайна тайн.
Однако, в смерти было бы проще. Но на что мне эта простота?)