Вот уже полгода я просыпаюсь в состоянии, которое психологи называют "предстартовой тревогой", а я называю "кислородное голодание". Будильник — это не сигнал к началу дня, это сигнал к началу пытки. Я лежу, смотрю в потолок и прокручиваю в голове предстоящий день, как дурной сериал, который зачем-то пересматриваешь сотый раз.
Сегодняшнее утро не стало исключением. Натягивая блузку, я поймала своё отражение в зеркале. Глаза потухшие, уголки губ опущены. Я попыталась улыбнуться, чтобы размять лицо, но вышла жуткая гримаса. "Соберись, тряпка", — шепнула я себе. Это единственный диалог, который у меня случается по утрам — диалог с собственной трусостью.
В офисе душно. Лампы гудят, кофе горчит. Я прохожу на своё место мимо стола Кати и Лены. Они мило мне улыбаются.
— Лиля, привет! Ой, какая блузка красивая, тебе очень идёт! — щебечет Катя.
— Точно-точно, — вторит Лена. — Посвежела даже.
Я киваю и благодарно улыбаюсь в ответ. Мне на секунду становится теплее. Проходит минут сорок. Я иду в туалет поправить макияж и застываю у двери. Изнутри доносятся голоса. Те самые.
— ...а Лилька-то наша, видела? Вырядилась, как на корпоратив. Думает, если блузку наденет, то её перестанут ненавидеть за то, что она вечно тупит.
— Ой, не говори! — хихикает Лена. — И правда, с чего бы это она вдруг "посвежела". Наверное, с горя. Шеф сегодня с самого утра орал, что отчёт опять не тот. Я прям чувствую, как у неё пар из ушей идёт от страха. А она ещё улыбается.
У меня внутри всё обрывается. Земля уходит из-под ног. Стоять под дверью и слушать, как люди, которые пять минут назад желали тебе добра, перетирают твои кости — это особый вид мазохизма. Я разворачиваюсь и иду обратно, так и не попив воды. В горле пересохло ещё сильнее.
Через час меня вызывает начальник.
— Лиля! — орёт он так, что, кажется, в соседнем здании слышно. — Ты что мне принесла? Это цифры? Это дно! Ты вообще смотреть умеешь? Или у тебя глаза только для того, чтобы на меня смотреть?
Я стою перед ним, вжав голову в плечи. В глазах начинает щипать. Я ненавижу себя за эту слабость, за то, что не могу дать сдачи.
— Извините, я всё переделаю, — тихо говорю я, глядя в пол.
— Извиняется она! — передразнивает он. — Тебе не извиняться надо, а работать! Вон! И чтоб через час было готово, а не то...
Я вылетаю из кабинета, зажимая рот рукой, чтобы не разрыдаться. Проходя мимо коллег, слышу обрывок фразы того же сладкоголосого хора:
— ...да, наш-то опять разнос устроил. Бедная Лиля, как она это терпит?
— А что ей сделается? Привыкла, наверное. Может, у неё дома тоже орут, так ей даже комфортно, — и снова смех.
Вот она, идеальная картина мира. Все улыбаются, все "болеют" друг за друга.
Вечером, собирая сумку, я ловлю себя на мысли, что ненавижу всё. Эту работу, этих людей с раздвоением личности, этот ор. Но самое страшное — я ненавижу себя за то, что остаюсь. Уходя, сталкиваюсь в лифте с Катей.
— Лиля, ты чего такая грустная? — спрашивает она с неподдельным, как мне когда-то казалось, участием. — Тяжёлый день? Ты держись, мы же все тут одна команда, если что — обращайся.
Я смотрю на неё. В её глазах — забота и тепло. Красивая картинка. Профессиональная актриса, мать её.
— Кать, — говорю я тихо, глядя ей прямо в зрачки. — А тебе никогда не хотелось перестать улыбаться мне в лицо, а потом обсуждать меня в туалете? Это же, наверное, так утомляет — постоянно носить эту маску.
Лифт останавливается. Наступает тишина. Катина улыбка сползает медленно, как глазурь с горячего кекса. Она молчит. Секунду, две.
— Ты... ты чего? — мямлит она.
— Ничего, Кать. Иди. Команда ждёт.
Я выхожу из лифта первой. Сердце колотится где-то в горле. Мне страшно. Завтра будет ещё хуже. Меня будут ненавидеть открыто.
Я иду по улице, и в голове крутится одна и та же мысль: "Мне кажется, везде так. Везде одни змеи, везде орут и предают. Куда бежать, если из стеклянной клетки не выбраться? Стоит разбить стекло — порежешься. Но и оставаться в ней — задохнуться".
Я не знаю, что делать. Я просто иду домой, чтобы завтра начать всё сначала.