Рассказ "Грешница"
Глава 1
Глава 69
Лесная чаща, густая и неприветливая, притаилась словно дремлющий монстр, готовый поглотить любого, кто осмелится пересечь её границы. Деревья высоко поднимались к своду неба, их стволы, покрытые мхом и лишайниками, напоминали извивающиеся руки, жадно тянущиеся к небосводу, а ветви переплетались, создавая плотный полог, который не позволял солнечному свету пробиться внутрь него.
Там, за пределами этой пущи, летнее жаркое солнце нехотя уходило за горизонт, заставляя оранжевое марево дрожать перед обманчивой прохладой наступающего вечера. Но здесь густой как патока воздух был пропитан сыростью и одурманивающим запахом гниющих трав, погружающим всё живое в больной, тягостный сон.
Тишина, нарушаемая лишь редкими шорохами, укутала чернеющие деревья, непроходимые кустарники и дремлющее болото невидимым покрывалом беззвучия. И леший, древний хозяин этих мест, строго следил за сумрачным покоем своего жилища.
Вот он, неслышно ступая, подобрался к глухому болоту и, встав на четвереньки, зачерпнул в широкую ладонь пахнущую тиной и илом воду, а потом припал к ней, жадно глотая горьковатую влагу. Потревоженная гладь воды, чёрная как бездна, заглянула в лицо лешего и, содрогнувшись, отшатнулась, увидев его низкий лоб, впавшие, налитые кровью глаза, жадные губы и заросшие жёстким волосом подбородок и щеки.
– Ы-ы-ы, – выдохнул леший и вытер рукавом мокрый рот, источающий сладковатое зловоние, а потом затих и прислушался к пока ещё неуловимым, едва различаемым звукам.
Верхняя губа лешего задрожала и приподнялась, обнажая жёлтые клыки, челюсть выдвинулась вперёд, а глаза сузились, превратившись в щёлки: где-то там были люди, и они пришли, чтобы поймать его. Но он больше не дастся им в руки. Не позволит схватить его и упечь в пропахшую лекарствами палату, где он должен был лежать на кровати, пристёгнутый ремнями. А потом лезть на стену от лекарств, которые демоны в белых халатах вводили ему под кожу.
Одному из них он проломил голову, второму – воткнул в руку скальпель, когда тот наклонился над ним, чтобы туже затянуть ослабший брезентовый ремень. И всё-таки вырвался на свободу, несколько суток скрываясь от всего мира в равнодушных каменных джунглях. В поисках еды он рылся в мусорных контейнерах, спал под мостом или в каких-нибудь заброшках, и медленно продвигался туда, где она ждала его и манила к себе.
– Ы-ы-ы, – выдыхал он, скрючившись на бетонном полу, пытаясь поймать ускользающий сон, в котором она была рядом с ним. – Ы-ы-ы… – стонал и выл, как дикий зверь, понимая, что ещё не скоро снова увидит её.
И всё-таки он дождался своего часа, вернулся туда, где ему всегда дышалось легко и свободно. Вернулся домой. К ней. Он пришёл. Но там была не она.
– Ы-ы-ы, – вырвалось у него из тяжело вздымающейся груди.
Он так и не увидел её, и ему пришлось снова уйти. А теперь эти люди шли по его следу, и их было много. Он слышал их голоса, треск раций, хруст ветвей под тяжёлыми ботинками. Они несли с собой его страх и боль, но он не боялся. Здесь, в этом непроходимом лесу, он был царём и богом, знал каждую ложбинку, каждую нору и берлогу. В этом с ним мог посоперничать только Егор, но его среди тех людей не было, а значит, можно спокойно поиграть с ними в игру, но только по его правилам.
– Тихо! – молоденький лейтенант остановился, подняв руку и показывая, что группа должна перестать двигаться.
– Что? – почти беззвучно спросил его стоявший немного в стороне капитан.
Лейтенант прислушался и вскрикнул, показывая на выросшую в десяти метрах от них фигуру. – Вот он! Стой, Усольцев! Сдавайся!
Алексей прищурил глаза, растягивая губы в зверином оскале, и поманил к себе смотревших на него людей. Словно загипнотизированный этим жестом лейтенант сделал несколько шагов по изумрудной траве и вдруг, взмахнув руками, провалился по пояс в жадно хлюпнувшую под ним трясину.
– Болото! Он завёл нас в болото!
Сумрак качнулся от звуков выстрелов, криков людей и поднявшейся суматохи. Медленно повернувшись, Алексей шагнул в распахнутую пасть леса и исчез среди сомкнувшихся за его спиной чёрных ветвей.
***
Капитан, возглавлявший группу, отправленную на поиск Алексея Усольцева, положил на стол перед подполковником Разумовым рапорт и тот, пробежав его взглядом, задумчиво пожевал нижнюю губу:
– Значит, загнали его в болото? Так-так… Ты уверен, что он утонул?
– Это произошло практически у нас на глазах, – кивнул капитан. – Мы едва успели вытащить лейтенанта Макарова, который ушёл в трясину по грудь за считанные минуты. Усольцев был окружён, и ему ничего не оставалось кроме как провалиться в топь. Мы обследовали территорию, но нигде не обнаружили его следов.
– Ладно, свободен. Благодарю за службу, – кивнул подполковник и капитан, козырнув, скрылся за дверью.
***
– Хм, блатная, что ли? – усмехнулся капитан ФСИН, принимая документы на Гурьеву Дарью, согласно которым предписывалось её освобождение в связи с изменением обстановки и обстоятельств дела. – Быстро с ней управились. Дальше нам с ней возиться пришлось.
– Да какая разница?! – пожала плечами женщина-оперативник. – Сказано тебе освободить её, значит, иди и отпускай.
– Ой, Лидок! Пусть посидит до утра, – махнул рукой тот. – Всё равно уже поздно. Куда она пойдёт? Выспится и утром поедет домой.
– А тебе бы там хорошо спалось? – кивнула в сторону коридора Лидия. – Ладно, не хочешь идти, давай это сделаю я.
– Ну и иди! – махнул рукой капитан. – А я пока чайник поставлю. Жрать охота.
***
– Не трогайте меня, пожалуйста, – попросила Даша, прижавшись спиной к двери. Она с таким испугом смотрела на подкрадывающуюся к ней женщину в трениках, что та громко расхохоталась, показывая на Дашу своим подругам:
– Эта киска моя! Ах ты, моя сладкая! Ножки длинные, губки пухлые. Пирожочек мой, булочка… А ну-ка, дай пощупаю тебя со всех сторон. Должна же я знать, что покупаю. Ну так что, киска, как там на воле? Чем меня порадуешь?! – палец с острым ногтем воткнулся в ребро Дарьи.
Даша зажмурилась и закричала не столько от боли, сколько от страха. В ту же минуту щёлкнули засовы и женщина в форме, рявкнула на пристававшую к Даше зэчку:
– Трофимова! На кичу захотела?! А ну на место!
– Да я что, Лидок! Я же ничего!
– Вот и уймись! А ты, Гурьева, следуй за мной. Освободили тебя!
– Ой, – выдохнула Дарья, выскользнула за дверь и тут же повернулась к закрывавшей дверь оперативнице: – А Егор? Климов? Он тоже свободен?!
– Не было тут такого, – пожала плечами женщина. – Ну, давай, иди! Некогда мне тут с тобой.
***
Оказавшись после всех необходимых процедур на улице, Дарья набрала номер Ксении и сказала ей, что её отпустили. Потом попросила, чтобы Костя узнал что-нибудь о Егоре.
– Мне так ничего и не сказали о нём, – расстроенно проговорила она.
– Дашка!!! Дашенька, миленькая! – кричала в трубку Ксюша. – Я всё узнаю! Всё-всё!!! И что, так и сказали, что ты не виновата?! Господи, как я рада!!!
Возле Дарьи остановился автомобиль, и она отключила вызов, узнав Матвея Гаврилова.
– Даша, я за тобой. Поехали домой.
– Матвей, а Егор?! – бросилась к нему Дарья.
– Давай поговорим по дороге, – спокойно сказал он. – Думаю, у нас с тобой получится очень долгий разговор.
***
Кресты старинного каменного монастыря, затерявшегося в лесной глуши, тускло поблёскивали на солнце, роняя светлые блики в густую тень у покрытых мхом стен. Когда-то здесь велись неспешные споры о вере, возносились к небу горячие молитвы, раздавались крики отчаяния и давались покаянные обеты. Здесь же укрывались от правосудия каторжники и разбойники, замаливая страшные грехи, подолгу жили пришлые люди, ищущие праведную веру. Сейчас жизнь в стенах монастыря текла спокойно и размеренно: около пятнадцати монахов вели немудрёное хозяйство и усердно совершали ежедневный круг уставной службы во славу Божию.
Как-то на рассвете в запертые на засов ворота постучали и один из послушников, открыв нежданному гостю, увидел перед собой босого, оборванного, почти голого путника, обросшего густым волосом.
– Поесть, – прохрипел странный незнакомец, протянув к нему руки, и упал на колени, судорожно сгребая потрескавшимися пальцами землю.
– Господи, на всё воля твоя, – перекрестился послушник и поспешил за настоятелем, чтобы оповестить его о случившемся.
Странника монахи приняли, накормили, отмыли в бане и отвели в келью, где уложили на жёсткое ложе. А потом три недели смиренно ухаживали за ним, а он метался в бреду, но не произносил ни слова. И только иногда из его исхудавшей груди вырывался грубый, почти звериный рык:
– Ы-ы-ы…