В общественном сознании образ воина-освободителя, стоящего на страже рубежей великой державы, всегда был овеян романтикой и героизмом. Однако за парадной стороной маршей и политинформаций скрывалась совершенно иная реальность — изнанка армейской жизни, полная страха, боли и унижений. Восьмидесятые годы прошлого века стали пиком развития явления, которое позже назовут «дедовщиной», но если присмотреться внимательнее к механизмам этого явления, становится очевидным: в казармах Советской Армии сформировался уникальный тип насильника, которого точнее всего можно охарактеризовать как «домашний абьюзер в военной форме» .
ИСТОКИ СИСТЕМНОГО НАСИЛИЯ
Конец семидесятых — начало восьмидесятых годов стал переломным моментом в истории Советских Вооруженных Сил. Страна вступила в затяжную афганскую кампанию, а внутри армейской структуры вызревали процессы, которые позже назовут необратимыми деформациями. Самое парадоксальное заключалось в том, что устав, писавшийся кровью Великой Отечественной, оказался бессилен перед новым врагом — врагом внутренним.
Антрополог Константин Банников, изучавший доминантные отношения среди военнослужащих, отмечает удивительную закономерность: при формальном единообразии знаково-семиотической оболочки «дедовщины» — тех самых подворотничков, углов изгиба кокард и прочих атрибутов — степень физического насилия колебалась от полного его отсутствия до убийств. Эта вариативность создавала иллюзию управляемости процесса, хотя на самом деле она лишь подтверждала отсутствие какой-либо системы в предотвращении насилия .
В восьмидесятые годы армия столкнулась с парадоксом: внешней ощутимой угрозы не существовало, внутренняя политика стремительно уходила от принципа «закручивания гаек», а система наказаний, рассчитанная на школьника, перестала работать. Молодые люди, приходившие в казармы, уже не хотели быть солдатами-рабами, готовыми беспрекословно выполнить любой приказ. И тогда офицеры и сержанты, по сути, совершили предательство — они молчаливо согласились на передачу дисциплинарных функций в руки криминализированной части солдатского коллектива .
АРХИТЕКТУРА УНИЖЕНИЯ
Структура неуставных отношений представляла собой жестко выстроенную иерархию, напоминающую скорее тюремную, нежели военную организацию. «Духи» — солдаты первого полугодия службы — составляли самый бесправный слой. Они должны были выполнять любые приказы «дедов», терпеть унижения и не смели роптать. Следом шли «черпаки» или «молодые» — от полугода до года службы, затем «котлы» — от года до полутора, и наконец «деды» — те, кому оставалось служить менее полугода .
Самым циничным в этой конструкции был не сам факт разделения по срокам службы, а ритуалы перехода. Солдат должен был получить столько ударов ремнем, сколько месяцев ему оставалось служить, и переносить это молча. При переводе «котла» в «деды» удары наносились ниткой, но кричать следовало так, будто бьют смертным боем. Эта театральность насилия, его ритуализированный характер — именно то, что роднит армейскую «дедовщину» с домашним насилием, где важен не столько сам удар, сколько демонстрация власти и контроля .
Один из ветеранов вспоминает: «Молодых морили физическими упражнениями до такого состояния, что когда идешь в сортир, сделав дело, встать с очка не можешь — ноги не слушаются, приходится руками за перегородки хвататься». Это не было наказанием за проступок — это было ежедневным подтверждением статуса, способом показать человеку его место в негласной иерархии .
КОЛЛАБОРАЦИОНИЗМ ОФИЦЕРСКОГО КОРПУСА
Самая страшная правда о восьмидесятых годах заключается в том, что офицеры знали. Знали всё — от систематических избиений до изнасилований, от воровства до вымогательства. И не просто знали, но и пользовались плодами этой системы. Старший прапорщик из воспоминаний бывшего младшего сержанта Николая, наблюдая, как ефрейтор бьет провинившегося солдата, фактически дает карт-бланш на моральное уничтожение, а если тот не справится — то и на физическое. Целый ряд солдат стоит, слушает и мотает на ус: насилие узаконено, оно санкционировано сверху .
Банников описывает механизм круговой поруки, связывавший офицеров и старослужащих: командир, который ночью с тем же солдатом отгружал со склада «налево» материальные ценности, уже не мог на утреннем построении требовать от него уставного порядка. Прапорщики и полковники, тайно использовавшие солдатский труд для личных нужд, закрывали глаза на любые «шалости» своих подручных. Привилегированному солдату, чувствующему себя приближенным к «императору», не было нужды самоутверждаться за счет «духов» — он дорожил местом и не зарывался. Но для остальных открывалось пространство абсолютного беспредела .
ГЕОГРАФИЯ НАСИЛИЯ
Характерно, что степень жестокости напрямую зависела от типа подразделения. В элитных частях — ВДВ, разведке, погранвойсках, у ракетчиков — дедовщина либо отсутствовала, либо носила символический характер. Там предпочитали набирать образованных, подготовленных людей, а сама специфика службы — постоянная боевая готовность, работа со сложной техникой — не оставляла пространства для беспредела. Пограничники, регулярно ходившие в дозоры с оружием, тоже не рисковали доводить «молодых» до крайности — получить пулю в спину в ночном лесу не хотелось никому .
Настоящий ад начинался в «махрах» — мотострелковых частях, в стройбате, автомобильных войсках, службах тыла. Туда попадали представители всех республик СССР, включая уголовников, призывавшихся из-за дефицита призывного населения. Именно там формировался тот самый тип домашнего абьюзера, для которого насилие становилось способом существования. В таких подразделениях нравы царили «еще те» — по выражению очевидцев, «маленький дисбат» .
Николай рассказывает о части, куда его этапировали после провинности: техвзвод, занятый круглосуточной разгрузкой вагонов, состоял из отчисленных из училищ за пьянство и драки и солдат, злостно нарушавших законы воинской службы. Мордой бой, повальное пьянство, с которым даже не пытались бороться, полное равнодушие офицеров — идеальная среда для расцвета домашнего абьюза в его армейской ипостаси .
ПСИХОЛОГИЯ ЖЕРТВЫ И ПАЛАЧА
Что заставляло обычных вчерашних школьников превращаться в безжалостных палачей? Ответ на этот вопрос лежит в плоскости социальной психологии. До определенного момента система держалась на традиционных ценностях — дружбе, товариществе, поддержке, наставничестве. Но когда в армию в массовом порядке пришли люди, не способные на эти чувства, армейская дисциплина рухнула. Строитель жизни уступил место потребителю жизни .
Сработал механизм, описанный еще Достоевским в «Записках из Мертвого дома»: самое страшное наказание — не боль и не тяжесть работы, а ее совершенная бессмысленность. Когда солдат понимал, что его муштра, его унижения не имеют никакой разумной цели, кроме демонстрации власти, психика давала сбой. Единственным способом выжить становилось либо полное подчинение, либо переход на сторону насильника .
Потрясающая деталь из воспоминаний Николая: в части служил хромой парень, которого из-за увечья почти не трогали. По мелочи что-то приказывали, плевали в лицо, но физически не угрожали. Когда срок службы кончился и он вышел за ворота, хромота мгновенно исчезла. Два года человек притворялся калекой, только чтобы выжить. Это ли не диагноз системе, где здоровый молодой мужчина предпочитает симулировать инвалидность, лишь бы избежать ежедневного насилия?
ПОЛИТИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ ЭПОХИ
Восьмидесятые годы стали временем нарастающего военного психоза. Афганская война, постоянные сообщения о «цинковых гробах», милитаристская истерия в СМИ — всё это создавало специфический фон. Как вспоминают очевидцы, запугивание действовало, вызывало страх, безнадежность, но цели своей не достигало. Люди перестали верить официальной пропаганде, но страх перед реальной угрозой — попасть в Афганистан, стать жертвой дедовщины, погибнуть от рук сослуживцев — оставался .
Один из служивших в 1985-1987 годах прямо говорит: «Плевать всем было на „психоз“. Не было его». Зато был конкретный, осязаемый страх перед теми, кто спит на соседней койке. Армия превратилась в зеркало общества, в котором старые скрепы уже разрушились, а новые еще не сформировались .
Интереснейшее наблюдение оставил участник форума пограничников: «На заставе у вас только один ДЕД — это я!» — говорил прапорщик. И в этом парадоксальным образом проявлялась здоровая альтернатива дедовщине — когда власть принадлежит тем, кому должна принадлежать по закону, а не криминальным авторитетам в солдатской форме .
ТРАГЕДИЯ ПОСЛЕДНЕЙ НОЧИ
История Николая, который едва не стал убийцей, избегая утреннего избиения, — это, пожалуй, самый яркий пример того, как система домашнего абьюза провоцирует ответное насилие. Молодой сержант, поставленный перед выбором: быть избитым до полусмерти перед строем или ударить первым — выбирает второе. Ефрейтор-боксер спит в каптерке на груде матрасов, а Николай перематывает портянки и обувает тяжелые сапоги. «Что мне оставалось? Сидеть и ждать утра, чтобы получить выбитый глаз и потерять несколько зубов?» — эти слова могли бы стать эпитафией целому поколению советских солдат .
Спасло его тогда лишь формальное обстоятельство: по закону дежурным по взводу оставался он, красная повязка была на нем, а значит, нападение ефрейтора можно было квалифицировать как нападение на старшего по званию во время боевого дежурства. Юридическая казуистика, парадоксальным образом сработавшая на спасение, — лучшее доказательство того, что в этой системе закон был лишь инструментом, а не защитой.
ПРОБЛЕМА ИДЕНТИЧНОСТИ
Кто же он — домашний абьюзер советской казармы? Это не обязательно садист по природе. Чаще всего это обычный парень, который полтора года назад сам был «духом», терпел унижения, молчал, когда били, и теперь получил, как ему кажется, законное право делать то же самое с другими. Система воспроизводит саму себя через механизм отсроченного возмездия: сегодня ты терпишь, завтра будешь терпеть от тебя. Круговая порука крови .
Особую роль в этой конструкции играло национальное размежевание. У славян чувство сопричастности было неявным, размытым, тогда как выходцы с Кавказа — чеченцы, дагестанцы, армяне, азербайджанцы — демонстрировали ярко выраженную клановую солидарность. Четыре-пять чеченцев в роте могли установить свои порядки, невзирая на сроки службы, просто потому, что держались вместе и были готовы защищать друг друга любыми средствами .
ВЫВОДЫ И УРОКИ
Оглядываясь назад, понимаешь: домашний абьюз в советской армии восьмидесятых был не случайным отклонением, а закономерным порождением системы, где интересы государства-казармы встали выше интересов конкретного человека. Офицеры, передавшие власть криминалитету, призывники, вынужденные симулировать болезни, матери, боящиеся отправлять сыновей в армию, — всё это звенья одной цепи.
Удивительно, но многие ветераны, прошедшие через это, не держат зла. Как пишет один из служивших в восьмидесятых: «Срочка больше никогда не повторится, и это — неотъемлемая часть моей жизни, которая оставила гораздо больше впечатлений, чем первый поцелуй, первая любовь, первый развод». Травма становится частью идентичности, ее невозможно отменить или забыть .
Феномен домашнего абьюзера в солдатской форме — это напоминание о том, как хрупка грань между защитником и насильником, между армией как институтом защиты и армией как инструментом уничтожения. И пока мы будем честно помнить об этом, у нас есть шанс не допустить повторения.
Сергей Упертый
#Дедовщина #НеуставныеОтношения #Абьюз #Абьюзер #ИсторииЛюдей #СрочнаяСлужба #Казарма #Психология #СоциальныеПроблемы #Армия #Деды #Духи #Черпаки