Однако, это только одна сторона медали. Есть еще и альтернативная — моя.
В силу того, что человек по своей природе «выступает» из себя и «заступает» в окружающий мир, мы начинаем формировать вокруг себя смысловой пузырь, думая, что так и есть на самом деле. Но что значит «заступает в окружающий мир»? Откуда у нас это?
Человек — это единственное сущее, для которого его собственное бытие является вопросом. Камень просто есть, и его это не волнует. А мы озабочены своим бытием. Из этой озабоченности рождается главное свойство: трансценденция (выхождение за пределы себя). Мы не замкнуты в себе, как монада, мы всегда уже вне себя. Почему? Потому что нам нужно быть, потому что наше сознание всегда стремиться куда-то. А для этого нужно ориентироваться в мире, понимать, что для нас значимо, а что нет. Мы не можем существовать, не вступая в отношения с тем, что нас окружает.
По сути, мы занимаемся тем, чем должны — проектировкой себя в будущем (смысловое опережение). Представьте, что вы идете по лесу. Как только вы зашли в лес, Вы уже оцениваете тропинки, пути, возможности заблудиться или вернуться домой. Вы не сначала воспринимаете лес, а потом приписываете ему значения. Вы сразу видите лес как место ваших возможностей. Таким образом, мир открывается вам через призму ваших возможностей. И, естественно, тот или иной куст (из множества одинаковых кустов) будет в конкретный момент для вас важнее или бесполезнее по разным причинам. Это определяете вы, а не Бог.
К чему я веду? Эта особенность коренится в нашей временности. Мы не просто существуем в моменте «сейчас», мы всегда уже есть наше прошлое (человек-факт) и всегда уже наше будущее (человек-задача). Время не внешнее. Мы и есть время. Мы — разрыв между рождением и смертью, и этот разрыв мы постоянно заполняем смыслами, проектами, возможностями. Простыми словами: будущее тоже влияет на наше настоящее.
Наше сознание изначально, с самого порога, уже направлено на мир, более того, мы не просто направлены на мир, мы всегда имеем смысловую связь с миром, он определяет нас и мы определяем его.
Если наше будущее и прошлое определяет настоящее, если мы и мир зваимообусловлены, если мы не «факт», а событие... То что тогда спасать?
Мне кажется, рассчитывать, что Бог спасет твое я бессмысленно. Вчерашний «я» уже не «я» сегодняшний, а будущий «я» это нереализованная возможность, тогда что спасать? «Я» каждый день умирает, и даже это «сейчас», в котором живет «я», не более чем иллюзия.
Ваш вопрос «что спасать?» — это вопрос о субстанции. А «я» не субстанция.
Вот так мы почти вплотную подошли к буддийской концепции «анатман» (не-душа, не-самость). Будда учил, что представление о постоянном, неизменном «я» — это корень всех страданий. То, что мы называем «я» — это всего лишь набор пяти скандх (тел, ощущений, восприятий, волевых импульсов, сознания), которые непрерывно меняются. С этой точки зрения, надеяться на спасение «я» так же бессмысленно, как надеяться на спасение вчерашнего дождя. Дождь прошел. Буддизм предлагает не спасение «я», а пробуждение от иллюзии «я».
Но если оставаться в поле христианства, то здесь есть не менее радикальный, но иной ответ. Христианство говорит о спасении личности, если понимать личность не как субстанцию, а как отношение.
В христианском догмате Бог есть Троица — три Лица, которые существуют не как три отдельные субстанции, а как чистые отношения. Отец не мыслим без Сына, Сын — без Отца, Дух — без них обоих. Если человек создан по образу этого Бога, то его личность тоже существует в режиме отношения, а не субстанции.
Тогда спасение — это не спасение «вещи» под названием «моя душа», а спасение отношения. Вечность — это не бесконечно длящееся «сейчас» моего одиночества, а вхождение в полноту отношений — с Богом и с другими.
Что остается? Решимость быть собой перед лицом смерти, принятие своей конечности и свободы. Это не спасение «я» как вещи, это исполнение «я» как события.
Христианство говорит о преображении. Не о том, что моя старая, застывшая самость получит бессрочную прописку в раю, а о том, что я умру для ветхого человека и воскресну как новый — в отношениях любви с Богом, которые не прерываются смертью.
Может быть, спасение — это не сохранение того, что есть, а переход к тому, что может быть? Может быть, «я» — это не то, что нужно спасать, а то, что нужно исполнить? И тогда «я» — это не предмет спасения, а само спасение, понятое как событие встречи, любви, преображения, которое начинается здесь и сейчас, но не ограничивается этим «сейчас»?
Кто знает.