В мемуарах Героя Советского Союза Станислава Ваупшасова начальник штаба его партизанского отряда описан так: «высок, улыбчив, с седеющими висками», страстный охотник, бывший пограничник, о прошлом вспоминал неохотно.
Славный человек, одним словом, из тех, с кем хорошо и в разведку, и на привале у костра. Вот только Ваупшасов забыл упомянуть одну деталь из биографии своего начштаба, что за три года до заброски в тыл врага капитан Алексей Луньков сидел в лагере за то, что сфабриковал уголовное дело на двенадцатилетних школьников.
Алексей Григорьевич Луньков родился в 1903 году в Новосибирске, в семье каменщика. Образование у него было начальное, зато биография к тридцати пяти годам набралась такая, что хватило бы на троих.
В шестнадцать лет он записался в Красную армию, командовал эскадроном частей особого назначения, а в двадцать один год уже судил людей, работал народным судьёй и участковым прокурором в Барабинском округе.
Читатель, вы только вдумайтесь, человек с начальным образованием выносил приговоры.
Впрочем, для двадцатых годов в Сибири это было делом обычным. Грамотных было мало, зато революционное происхождение ценилось выше любого диплома.
В 1929 году Луньков перешёл на работу в ОГПУ, и здесь оказался на своём месте. Карьера шла ровно, без рывков, но без провалов. К 1937 году он дослужился до начальника отделения контрразведывательного отдела УНКВД по Новосибирской области, а в феврале тридцать восьмого получил назначение, которое круто изменило его судьбу.
Он возглавил городской отдел НКВД в Ленинске-Кузнецком.
Ленинск-Кузнецкий был шахтёрским городом в Кузбассе, к началу войны в нём жило около восьмидесяти тысяч человек. Город угольный, рабочий, с шахтами и бараками, с клубами и пыльными улицами.
Новый начальник горотдела прибыл туда в разгар Большого террора, когда областное управление НКВД перевыполняло лимиты на аресты с таким же рвением, с каким шахтёры перевыполняли план по добыче.
Начальником секретно-политического отдела областного управления в ту пору был некто Константин Пастаногов, человек с репутацией, от которой у бывалых чекистов бледнели лица. За глаза его звали «врач», потому что перед допросами (а допрашивал Пастаногов с пристрастием) он надевал белый халат.
Зачем надевал, объяснять, я думаю, не нужно.
Весной 1938 года Пастаногов дал Лунькову приказ вскрыть в Ленинске-Кузнецком «контрреволюционную фашистскую организацию» среди школьников. Да-да, читатель, именно так, среди школьников. Дети «врагов народа», чьи родители уже были арестованы или погибли, должны были стать участниками «фашистского заговора». Начальник горотдела приказ принял и выполнил с усердием.
Пятого мая того же года его наградили знаком «Почётный работник ВЧК—ГПУ» (за какие именно заслуги, можно только гадать, но хронология совпадает с «детским делом»).
Всего арестовали четырнадцать детей, некоторым из них не исполнилось и двенадцати лет. Восемь месяцев подростки содержались в тюрьме и подвергались допросам.
Мальчишкам приписывали вербовку учащихся, срыв занятий, терроризирование отличников, «внедрение фашистских лозунгов» и «методы троцкизма».
Мальчишек обвиняли в том, что они «втягивали молодёжь в пьянки и сожительство». На этом он не остановился и собрал материалы ещё на шестьдесят детей, которых планировал арестовать. По другим данным, в разработке находились и все сто шестьдесят.
Прокурор по фамилии Клипп подписывал санкции на арест, как сам потом признался, не глядя. Всё шло по накатанной, пока осенью тридцать восьмого года не подул другой ветер.
Ежова сменил Берия, и та машина, которая ещё вчера штамповала дела, начала перемалывать тех, кто эти дела фабриковал.
Суд над Луньковым и его подельниками, начальником СПО Савкиным и сотрудником Белоусовым, состоялся 21 февраля 1939 года в клубе имени Дзержинского.
Это был открытый процесс, единственный такой во всей Новосибирской области (остальных фальсификаторов судили тихо, за закрытыми дверями).
Историк Алексей Тепляков, досконально изучивший архивы сибирских чекистов, отмечал, что власти сознательно выбрали «детское дело» для открытого суда. Уж слишком оно было вопиющим даже по меркам того лютого времени.
В зале клуба набилось народу, процесс открытый, пускали всех. На суде Луньков держался смирно, голову не поднимал. Когда председатель трибунала задал вопрос об арестованных школьниках, подсудимый поднялся, одёрнул гимнастёрку и заговорил глухим, ровным голосом.
— Признаю, что действия мои носили провокационный характер и объективно играли на руку врагам народа. Чуть ли не каждое дело я квалифицировал как контрреволюционное.
Сказано было буднично, как отчёт о проделанной работе. Савкин на допросе показал примерно то же, привык любое деяние подводить под 58-ю статью. Привычка, знаете ли, а что прокурор Клипп подписывал ордера на арест, не читая, так и это выяснилось на суде, но прокурора (кто бы сомневался) никто не тронул.
Двадцать второго февраля военный трибунал пограничных и внутренних войск приговорил Лунькова к семи годам исправительно-трудовых лагерей по статье 193-17 пункт «а», то есть за превышение власти. Семь лет за четырнадцать сломанных детских судеб, Савкин же получил десять.
Сам же Пастаногов, который и отдал приказ фабриковать «детское дело», к тому времени ещё гулял на свободе (его арестуют только в декабре тридцать девятого и дадут восемь лет).
А вот двое начальников отделов областного УНКВД, Баталин и Мелехин, ареста дожидаться не стали и оба покончили с собой в 1939 году.
И здесь, казалось бы, история Лунькова должна была закончиться. Семь лет лагерей, потом тихая жизнь где-нибудь в глухом сибирском городке, но началась война, и карты легли по-новому.
В декабре 1941 года Президиум Верховного Совета СССР по ходатайству союзного НКВД досрочно освободил Лунькова и снял с него судимость. Вместе с ним из лагерей вышли и другие осуждённые чекисты. Пастаногов, получивший восемь лет, Савкин с десятью годами срока, Иван Золотарь, предшественник Лунькова в Ленинске-Кузнецком, который в своё время лично приводил в исполнение приговоры в отношении алтайских немцев. Все они были направлены в распоряжение Четвёртого управления НКВД, которым руководил Павел Судоплатов.
Управление занималось разведывательно-диверсионной работой в немецком тылу, и кадры ему нужны были любые, лишь бы умели стрелять, не боялись крови и не задавали лишних вопросов. Бывшие фальсификаторы подходили идеально, они привыкли работать в условиях, когда человеческая жизнь ничего не стоила.
Судоплатов набирал людей отовсюду, и разбирать биографии было некогда. Из лагерей на фронт за годы войны отправили более миллиона заключённых, и тяжесть прежних преступлений никого не волновала.
Историк Тепляков подсчитал, что среди амнистированных сибирских чекистов хватало и фабрикаторов дел, и тех, кто лично участвовал в приведении приговоров в исполнение.
Тот же «врач» из Новосибирска, к примеру, попал в отряд знаменитого Дмитрия Медведева «Победители», который Тепляков назвал «прибежищем для чекистов-преступников». В мемуарах Медведева он мелькает как «героический парень», и ни слова о белом халате.
Бывший начальник горотдела НКВД попал к Ваупшасову, и судьба его совершила новый поворот. В январе сорок второго он прибыл в Москву и был зачислен в оперативную группу «Местные» под псевдонимом «Лось». Группа состояла из тридцати двух человек.
В марте сорок второго они перешли линию фронта и двинулись на запад, в Минскую область. Идти предстояло больше тысячи километров по лесам и болотам, через немецкие заслоны и полицейские гарнизоны.
В «Партизанской хронике» командир описал этот переход подробно, и начштаба в его рассказе появляется часто. Вот, скажем, характерный эпизод: отряд тащил на санях боеприпасы и взрывчатку, но лыжня раскисла, сани вязли. Командир решил перегрузить часть на людей.
— Жаль оставлять груз, - сказал Луньков. - Столько здесь подарков фашистам!
Стали раскладывать по вещмешкам, каждому по двадцать пять килограммов. Когда подошла его очередь, Луньков попросил тридцать пять, уложил в мешок и легко вскинул на плечи. Боец рядом, из датчан-интернационалистов, покачал головой: «Мне можно класть пятьдесят, только выдержат ли лыжи?»
А вот и другая сцена.
Отряд подошёл к линии фронта, и партизанский командир Рыжов согласился прикрыть переход. Ночью его бойцы взорвали немецкий штаб, отвлекая внимание. Ваупшасов и Луньков забрались на высотку, и тут на горизонте полыхнуло зарево.
— Рыжов выполнил задание, - Ваупшасов кивнул на огонь. - Поднял на воздух немецкий штаб.
Они облегчённо вздохнули и тронулись в путь.
К апрелю отряд добрался до Минской области. Тридцать два человека. Через два года их будет семьсот с лишним. За время действий в тылу отряд Ваупшасова уничтожил свыше четырнадцати тысяч немецких солдат и полицаев, пустил под откос сто восемьдесят семь эшелонов, провёл пятьдесят семь крупных диверсий (из них сорок две в самом Минске, включая взрыв в немецкой столовой-казино в сентябре сорок третьего, где погибли несколько немецких генералов и старших офицеров СС).
Луньков, как начальник штаба, обучал партизан диверсионному делу, проводил конференции по минно-подрывной технике, придумывал инженерные решения для переходов по болотам.
Двадцатого сентября 1943 года капитан был награждён орденом Отечественной войны второй степени «за образцовое выполнение заданий правительства по охране государственной безопасности в условиях военного времени».
В сорок четвёртом году он объявился в Томске. Что с ним стало дальше, неизвестно. Документы до наших дней не дошли, да и искал ли кто.
После войны командир партизанского соединения написал три книги мемуаров. «Партизанская хроника» в 1959 году, «На разгневанной земле» в 1965-м и «На тревожных перекрёстках» в 1971-м.
Во всех трёх изданиях Луньков описан одинаково.
«Участник гражданской войны на Дальнем Востоке, пограничник, побывавший в разных переделках, хорошо усвоивший законы лесной жизни, страстный таёжный охотник».
О войне начштаба вспоминал неохотно, зато с любовью и знанием дела говорил об охоте.
А вы попробуйте, читатель, за тридцать лет в трёх разных книгах ни разу не обмолвиться о том, что ваш начальник штаба отсидел за фабрикацию уголовных дел на детей. Командир отряда был человек опытный, прошедший Испанию и финскую войну. Он прекрасно знал, о чём можно писать, а о чём лучше промолчать.
И молчал до самой смерти в 1976 году.
Правду раскопали историки, уже в двухтысячных. Тепляков поднял архивы, Колпакиди с Веденеевым и Чертопрудом опубликовали документы в книге «Разведка Судоплатова». Денис Карагодин, расследуя гибель своего прадеда, вытащил на свет биографию Пастаногова и всей новосибирской чекистской верхушки, и оказалось, что история Лунькова была скорее системой, чем исключением.
Из лагерей в партизаны, из осуждённых в герои, из «детского дела» к боевому ордену.
Стало быть, вот какие дела. Четырнадцать арестованных детей, восемь месяцев в тюрьме, допросы, а за всё про всё семь лет лагерей.
Потом амнистия, орден, три книги мемуаров, в которых бывший следователь по детским делам навсегда остался «славным таёжным охотником с седеющими висками». О судьбе тех четырнадцати школьников из Ленинска-Кузнецкого не написал никто.