Вера сидела на холодном полу в гостиной, прислонившись спиной к стене, и смотрела, как за окном медленно падает снег.
Крупные, ленивые хлопья бесшумно ложились на карниз, на голые ветки старого клена, на скамейку у подъезда, где они с Пашей любили сидеть вечерами прошлым летом.
Прошлое лето теперь казалось такой же нереальностью, как и то, что мужа больше нет.
Прошло сорок дней с того момента, как его сбила машина на пешеходном переходе.
Водитель даже не затормозил. Вера тогда думала, что умрет сама. Боль была физической, разрывающей грудь изнутри.
Она не спала, почти не ела, только сидела вот так, глядя в одну точку, или перебирала его вещи: старую футболку, в которой он красил лоджию, потертый кошелек, любимую кружку с трещиной на ободке.
Вера не могла заставить себя выбросить даже его зубную щетку. И в этот самый тяжелый момент в ее жизни раздался звонок в дверь.
Вера вздрогнула. Она никого не ждала. Подруги звонили, но в гости напрашивались редко, понимая ее состояние.
Мама приезжала каждые выходные, привозила супы и пирожки, которые Вера равнодушно отодвигала в сторону.
Сегодня была среда. Мама не должна была приехать. Звонок снова повторился, но уже настойчивее и длиннее.
Вера с трудом поднялась с пола. Ноги затекли, в спине противно хрустнуло. Она поправила сползший с плеча старенький шерстяной кардиган Паши, который носила теперь не снимая, и побрела к двери.
Женщина открыла дверь, не глядя в глазок, и застыла. На пороге стояли свекровь и свекор.
Вера видела их всего два раза в жизни: на свадьбе, где они сидели с каменными лицами, и однажды мельком в городе.
Паша о своих родителях особо никогда не рассказывал, а на все вопросы Веры зло отмалчивался.
Она знала только, что они были против его женитьбы на ней, считали, что он «променял семью на Бог знает кого», и когда он ушел к Вере, перестали с ним общаться совсем.
А теперь они стояли здесь. Николай Петрович был высоким, грузным мужчиной с тяжелым взглядом исподлобья и красными прожилками на носу.
Его жена, Зинаида Степановна, сухая, поджарая женщина с крашеными рыжими волосами, торчащими из-под вязаной шапки, цепко оглядывала прихожую поверх Веры.
— Здравствуй, — голос у Зинаиды Степановны был скрипучий, как несмазанная дверь. — Не ждала?
Вера молчала, не в силах вымолвить ни слова. Горло сдавил спазм. Она смотрела на них и не могла понять, зачем они пришли. Соболезнования выразить? Слишком поздно.
— Чего молчишь? — Николай Петрович шагнул вперед, вынуждая Веру отступить в коридор. — Пустишь или так и будем на лестнице стоять?
— Проходите, — выдавила Вера, чувствуя, как внутри поднимается глухая, липкая тревога.
Они вошли, не разуваясь. Зинаида Степановна прошла прямо в комнату, и Вера услышала, как скрипнула половица.
— Ну и запустение, — брезгливо протянула свекровь, оглядывая гостиную. Беспорядок, который Вера перестала замечать, сейчас бросился ей в глаза: чашка с остывшим чаем на столе, Пашины тапки у дивана, ворох бумаг. — Как тут можно жить? Свинарник.
— Чего вы хотите? — спросила Вера тихо, останавливаясь в дверях. Руки ее мелко дрожали, и она поспешила спрятать их в карманах кардигана.
— Чего мы хотим? — Николай Петрович сел в кресло и развалился в нем, словно хозяин. — Присядь, мать. Дело есть.
Зинаида Степановна села на диван, поджав губы. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь стуком снега о стекло.
— Сын у нас был, Павел, — начал Николай Петрович, и Веру передернуло от этого слова «был». — Царствие ему небесное, — он истово перекрестился на пустой угол, где никогда не было икон. — Мы люди православные, отпели, помянули, пусть и на расстоянии.
— Вы же его знать не хотели, — вырвалось у Веры. Голос ее дрогнул. — Вы от него отказались. Он приходил к вам, а вы его даже на порог не пустили! Я знаю, он мне рассказывал.
Зинаида Степановна вскинулась, как кошка, готовая к прыжку.
— Не смей! — голос ее взвился до визга. — Не смей так говорить! Мы ему добра желали! А ты, змея подколодная, окрутила его, опоила чем-то, что он на нас плюнул! Мы его знать не хотели? Это он нас предал! Из-за тебя!
— Тише, мать, — осадил ее Николай Петрович, но в его глазах читалось одобрение. — Мы пришли не ссориться. Мы пришли по делу. По законному делу.
Он полез во внутренний карман старого драпового пальто и достал сложенный в несколько раз лист бумаги.
— Вот. Справка из нотариальной конторы. Мы — наследники первой очереди. Родители. Имеем право на свою долю.
Вера смотрела на этот лист, и буквы расплывались перед глазами. Она не понимала.
— Какую долю? — прошептала женщина. — О чем вы?
— Не прикидывайся дурочкой, — фыркнула Зинаида Степановна. — Квартира эта. На ком она? На Павле была записана. Мы навели справки. Значит, наше тут тоже есть. По закону.
— Но... мы здесь вместе жили, — Вера чувствовала, как пол уходит у нее из-под ног. — Это наша квартира... моя... Мы ее вместе покупали, я свои деньги вкладывала, те, что от бабушки остались!
— А бумаги есть? — Николай Петрович прищурился. — Расписки? Договоры? Ты вложила, говоришь? А в свидетельстве о собственности кто стоит? Павел Николаевич Сидоров. Значит, наследственная масса делится. По закону. Ты, как жена, имеешь право на половину от супружеской доли. А вторая половина делится между всеми наследниками первой очереди поровну. То есть ты, мы и... ну, больше никого нет. Значит, по одной трети от той половины. Мы посчитали уже с юристом.
Он говорил спокойно, уверенно, и каждое его слово било Веру наотмашь. Она никогда не думала о таких вещах.
Паша был жив, они были счастливы, а квартира... это был просто их дом, их крепость.
— Вы не можете, — выдохнула она. — Это все, что у меня от него осталось. Здесь каждый угол... Вы не имеете права.
— Имеем, — отрезала Зинаида Степановна. — По закону имеем. Мы кровь его, а ты кто? Так, пришла и ушла. Детей не родила, семью не сохранила. Квартира, можно сказать, наша по праву. Мы его воспитали, вырастили, а ты просто подвернулась под руку.
Вера смотрела на их злые, чужие лица и чувствовала, как внутри все замерзает. Это было страшнее, чем известие о смерти Паши.
Тогда была боль, шок, неверие. Самое циничное, подлое предательство со стороны людей, которые даже не пришли на похороны.
Они прислали венок от «скорбящих родителей» с лентой, который Вера выбросила в мусорку, не в силах видеть эту лицемерную надпись.
— Сколько вы хотите? — спросила она, пытаясь взять себя в руки. Голос ее сел почти до шепота.
Николай Петрович оживился. Он достал из кармана мятый клочок бумаги с какими-то цифрами.
— Рыночная стоимость квартиры, по нашим прикидкам, около пяти миллионов. Значит, наша доля — примерно один миллион шестьсот тысяч. Но мы люди не гордые, можем и деньгами взять. Чтобы тебе не продавать квартиру. Продашь — получишь свои три с половиной, купишь однушку где-нибудь в Бабушкинском районе или дальше. А нам эти деньги очень кстати. На старости лет пригодятся.
— Полтора миллиона, — выдохнула Вера.
У нее не было таких денег. Совсем не было. Паша получал неплохо, но они только сделали ремонт, купили новую машину в кредит... Кредит теперь тоже на ней висел. На счетах лежала смешная сумма.
— Полтора — это без учета инфляции, — вмешалась Зинаида Степановна. — Ты нас не считай за дураков. Ровно один миллион шестьсот тысяч, и ни копейкой меньше. Или продавай квартиру. Нам без разницы. Нам деньги нужны.
— Но у меня нет таких денег, — Вера почувствовала, как по щеке покатилась слеза. — Вы понимаете? У меня нет. У Паши кредит остался, я сама еле концы с концами свожу.
— А это не наши проблемы, — Николай Петрович поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. — Ты, милая, давай, крутись. Мы тебе даем месяц на размышления. Через месяц подаем в суд. Или ты нам отдаешь деньги, или продаем квартиру с торгов. Там, может, и больше получим. Подумай. Пошли, мать.
Они ушли так же внезапно, как и появились, оставив после себя запах дешевого табака, сырой одежды и затхлости старых вещей.
Вера стояла посреди комнаты, глядя на примятую подушку на диване, где сидела свекровь.
Потом ноги ее подкосились, и она осела на пол, прямо на то же самое место, где сидела до их прихода.
*****
Следующие две недели прошли как в тумане. Вера ходила к юристам. Они подтвердили слова Николая Петровича.
Как ни было это чудовищно несправедливо, закон был на стороне родителей. Если они не вступали в наследство официально (а они, как выяснилось, уже подали заявление нотариусу), то имели право на обязательную долю, так как были пенсионерами по возрасту, то есть нетрудоспособными.
Ей объяснили, что шансов выиграть суд практически нет, если только она не докажет, что они не общались с сыном и не заботились о нем.
Но для этого нужны были свидетели, а главное — сам Паша уже ничего не подтвердит.
— Попробуйте договориться о меньшей сумме, — посоветовал пожилой адвокат, разводя руками. — Или готовьтесь продавать квартиру.
Вера пробовала говорить с ними по телефону. Звонила Зинаиде Степановне, пыталась объяснить про кредит, про то, что она только вышла на работу. Свекровь слушала молча, а потом отрезала:
— Кредит твой — твои проблемы. Ты замуж выходила, ты и отвечай. А нам деньги нужны. У нас крыша течет, ремонт делать надо. Сын не помог при жизни, так хоть после смерти подсобит.
Эти слова стали последней каплей. Вера поняла, что говорить с ними не о чем. Для них Паша был не сыном, а источником дохода, который наконец-то начал приносить дивиденды.
Через месяц, в назначенный день, они снова пришли. На этот раз Вера была готова.
Она была бледная, худая, с темными кругами под глазами, но в ней чувствовалась какая-то внутренняя решимость. Вера открыла дверь и молча провела их на кухню.
— Ну что, надумала? — спросил Николай Петрович, снова усаживаясь за стол. — Будешь деньги отдавать или квартиру продаем?
— Я продаю квартиру, — твердо сказала Вера. — Но вам я отдам ровно столько, сколько причитается по закону после продажи. Ни копейкой больше.
— Это само собой, — осклабилась Зинаида Степановна. — Мы проконтролируем сделку. У нас тоже юрист есть.
— Знаю, — кивнула Вера. — Поэтому я уже нашла покупателя. Риелтор нашла человека, который готов купить квартиру за четыре миллиона семьсот. Это чуть ниже рынка, зато быстро.
Она говорила спокойно, но внутри у нее все дрожало. Она врала. Никакого покупателя не было.
Был только холодный расчет и желание сделать им больно так, как они сделали больно ей.
— Это почему так дешево? — насторожился Николай Петрович. — Ты что-то мутишь, девка?
— Ничего я не мучу. Риелтор сказала, что это нормально. Ваша доля от этой суммы составит примерно один миллион пятьсот шестьдесят тысяч. Я отдам вам их сразу после сделки. Всё честно, через банковскую ячейку.
Зинаида Степановна переглянулась с мужем. Сумма была чуть меньше, чем они рассчитывали, но все равно огромная.
— Ладно, — нехотя согласился Николай Петрович. — Годится. Когда сделка?
— Через две недели. Я вам позвоню... И еще... вам придется взять на себя часть кредита Паши.
— Чего? — нахмурилась свекровь. — Почему мы должна брать его кредит? Ты же жена.
— Но вы же родители, которые получают наследство. А наследство - не только имущество, но и долги.
Свекры недоверчиво переглянулись. Информация, выданная Верой, им не понравилась.
— Мы со своим юристом поговорим, и все узнаем, — буркнули пожилые супруги и ушли.
*****
Неделю они молчали, а потом неожиданно снова появились на пороге квартиры.
Лица у них были хмурые и недовольные. Не здороваясь и не разуваясь, они прошли внутрь.
— Мы все узнали, — недовольно процедил Николай Петрович. — Мы подумали и решили отказаться от наследства в твою пользу. Нам немного жить осталось, чтобы ты нас лихом не поминала...
— Да вы что? — наигранно всплеснула руками Вера. — Да быть такого не может!
— Ты смеешься сейчас над нами или что? — Зинаида Степановна поставила руки в боки.
— Да, смеюсь, потому что знаю, почему вы передумали, — женщина скрестила руки на груди. — Вот если бы наследство было без долгов, а так... вы почти ничего не выиграете.
— Мы вообще-то ради сына, ради его памяти, — покраснела свекровь, понимая, как комично после всего сейчас выглядят ее слова.
— Когда напишите отказ? — спросила Вера.
— Мы уже... вот, — Николай Петрович поставил свой дипломат на тумбочку и достал оттуда бумаги. — Ты на нас не злись. Мы все правильно и честно всегда делали. А муж твой, сын наш... может, и жив бы был, если бы с нами общался. Но теперь, что уже есть... Ты только наше добро бы хоть как-тот оценила...
— В каком плане? — усмехнулась невестка.
— В денежном, в каком же еще, — проворчала Зинаида Степановна.
— Нет, можете не отказываться, — парировала Вера.
Свекры переглянулись и направились к выходу. В пороге Николай Петрович обернулся:
— Злая ты и жадная, вот поэтому мы с сыном не общались. Подавись!
Вера ничего не ответила. Она хотела только одного: чтобы свекры поскорее ушли.
Когда дверь за ними захлопнулась, Вера выдохнула, в надежде, что больше никогда их не увидит.