Поезд «Смоленск — Санкт-Петербург» мерно покачивался на стыках рельсов, убаюкивая пассажиров.
Галина Андреевна не спала. Она сидела у окна в купе плацкарта, прижимая к груди видавшую виды кожаную сумку, и смотрела на проплывающие мимо березовые перелески, сменяющиеся унылыми полями.
Сердце ее колотилось где-то у горла от предвкушения. Сына Диму она не видела почти год.
Он, конечно, звонил по видеосвязи, но картинка в телефоне — это одно, а в живую прижать к себе, заглянуть в глаза — совсем другое.
Тем более, когда он переехал в Питер, женился на этой... Алине. Алина была городской, деловой, и Галине Андреевне всегда казалось, что невестка смотрит на неё, простую учительницу из провинции, немного свысока.
Но сейчас женщина гнала от себя дурные мысли. Она везла гостинцы: трехлитровую банку домашней тушёнки, солёные рыжики, бабушкино варенье из чёрной смородины и связанный своими руками пушистый синий свитер для Димы.
Для Алины она тоже кое-что припасла — ажурную шаль, купленную по случаю на местной ярмарке.
На Московском вокзале было шумно и людно. Галина Андреевна растерянно оглядывалась по сторонам, пока не увидела знакомую улыбку.
— Мама! — Дмитрий, высокий, в модном темно-синем пуховике, раскинул руки.
— Сынок! — она бросилась к нему, забыв про тяжелую сумку и авоськи.
Объятия были крепкими, родными. Дима пах дорогим парфюмом и немного кофе.
— Устала с дороги? Давай помогу, — он подхватил её багаж, слегка поморщившись от тяжести. — Алина сейчас на созвоне с заказчиком, она дома, готовится к твоему приезду. Пирог какой-то задумала, кажется.
Галя просияла. «Может, и не такая уж она и снежная королева», — мелькнула в голове обнадеживающая мысль.
Квартира находилась в новом жилом комплексе на Васильевском острове. Высокий потолок, панорамные окна, минимум мебели, но каждая деталь казалась продуманной до миллиметра.
Галина почувствовала себя неловко в своих разношенных ботинках на идеально чистом, матовом полу прихожей.
Алина вышла навстречу, вытирая руки полотенцем. Узкие джинсы, шелковая блуза, безупречная стрижка и лёгкая, чуть отстранённая улыбка на лице.
— Галина Андреевна, здравствуйте. С дороги, наверное, очень устали? Проходите, чай будете? — голос у Алины был ровный, мелодичный, но без той сердечной теплоты, которую женщина надеялась услышать.
— Здравствуй, Алиночка, — Галина шагнула к ней, порываясь то ли обнять, то ли пожать руку, и застыла в неловком полужесте. Алина ловко подхватила из её рук пакет со шалью.
— Ой, что это? Не надо было, правда. Проходите в комнату, Дима покажет, где вы будете спать. У нас небольшая, но уютная гостевая.
*****
Вторую неделю пребывания Галины Андреевны нельзя было назвать ни ссорой, ни миром.
Это было что-то среднее — тихое, холодное болото, в котором вязли все попытки свекрови наладить контакт.
С самого первого вечера проявились «правила». Когда Галина, помыв за собой чашку, оставила её сушиться на видном месте, Алина, мягко улыбаясь, переставила её в закрытый шкафчик: «У нас так не принято, Галина Андреевна, посуда сушится в сушке, а на вид мы ставим только декор».
Утром Галина проснулась раньше всех и решила порадовать молодых — испечь блинов.
Но на кухне её ждал сюрприз. Алина вышла на запах жареного масла и с ужасом уставилась на шипящую сковороду.
— Ой, вы чего? У нас вытяжка слабая, сейчас весь запах впитается в шторы и диван. Мы обычно завтракаем чем-то нейтральным: йогурт, хлопья. Или, если жарим, то все окна настежь, — она быстро распахнула окно, впуская в квартиру промозглый питерский воздух.
Блины доедали в тишине, под холодными сквозняками. Дима виновато поглядывал на мать, но молчал.
Особенно тяжело давались Галине вечера. Дима приходил с работы уставший и валился на диван с телефоном.
Алина садилась за ноутбук, обложившись графиками. Галина чувствовала себя лишней.
Она пыталась заговаривать с ними, рассказывать про общих знакомых в Смоленске, но Алина быстро переводила тему на что-то отвлечённое, а Дима просто кивал.
Однажды женщина не выдержала и спросила его на кухне, когда они остались вдвоём:
— Дим, а что Алина? Я ей не угодила чем? Может, шаль не понравилась?
— Мам, всё нормально, — устало отмахнулся Дима. — Просто она много работает. Ей нужно пространство и тишина. Она привыкла жить одна, а тут, ну, ты понимаешь... другой ритм.
— Понимаю, — вздохнула Галя. — Я, может, пойду погуляю завтра в центр? Вы меня не ждите.
— Конечно, сходи. Тут Эрмитаж рядом, метро пять минут.
С того дня женщина гуляла целыми днями. Бродила по залам Эрмитажа, замерзала на набережных, пила кофе в маленьких кофейнях, разглядывая модную питерскую публику.
Ей было одиноко. Город казался огромным и чужим, а квартира сына — негостеприимной.
Галина старалась быть незаметной: приходила тихо, свои вещи держала только в комнате, в ванную ходила, когда все уходили или спали.
Но ощущение, что она здесь «квартирантка», а не мать, не отпускало. Кульминация наступила на десятый день, в субботу утром.
Дима уехал на встречу с друзьями, которых не видел сто лет. Галина осталась дома одна с Алиной.
Она сидела в гостиной, перебирала фотографии в телефоне. Алина вышла из спальни с блокнотом в руках, села напротив.
— Галина Андреевна, давайте поговорим, — начала она тем же ровным тоном, каким обычно обсуждала рабочие отчеты.
Женщина насторожилась.
— Конечно, Алиночка, слушаю.
— Вы уже у нас почти две недели. Дима очень рад, это бесспорно. Но мы должны обсудить организационные моменты. Я составила примерную смету, — Алина открыла блокнот, где аккуратным почерком были выведены колонки цифр. — За продуктами мы ходим вместе, но часть из них — специфические, дорогие: лосось, авокадо, сыры, хороший кофе. Вы, я вижу, едите то же, что и мы. За электричество и воду начисления приходят по счетчикам. За время вашего пребывания расход, естественно, вырос: чаще работает бойлер, больше включается свет, стиральная машина.
Галина Андреевна смотрела на неё, не веря своим ушам. Она чувствовала, как краска стыда заливает лицо, поднимаясь от шеи к корням волос.
— Алина... ты... я не понимаю, к чему ты клонишь?
— Я к тому, что посчитала справедливую сумму. Мы ведь не гостиница, но и вы не турист, который платит за отель. Мы семья, и должны делить быт честно. Ваша доля за неделю проживания — вот здесь, — она протянула листок, вырванный из блокнота.
На бумаге было написано: «Продукты (доля) — 3500, коммунальные услуги (доля) — 1200, бытовая химия — 300. Итого: 5000 руб.».
У Гали Андреевны пересохло во рту. Пять тысяч. Она привезла гостинцев на две с половиной, шаль за тысячу купила. Пенсия у неё — двадцать одна тысяча. А тут... счёт.
— Алиночка, — голос Галины дрогнул, — это... это шутка такая?
— Нет, Галина Андреевна, какая же шутка? — удивилась Алина. — Вы же учитель математики, должны понимать арифметику. Мы живём в условиях ограниченного бюджета, ипотека, кредиты. Почему дополнительные расходы должны ложиться на нас? Дима стесняется вам сказать, но нам, действительно, сейчас тяжеловато. А тут такая нагрузка на семейный бюджет.
Галина молчала, комкая в руке носовой платок. Ей хотелось провалиться сквозь этот идеальный пол.
Мать приехала к сыну, а с неё требуют плату за электричество, которое она потратила, пока грела чайник, и за воду, которой мыла посуду после их же ужина.
— Хорошо, — тихо сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я поняла и завтра же уеду. А сегодня... я отдам.
— Зачем завтра? — в голосе Алины мелькнуло лёгкое раздражение. — Мы не выгоняем вас. Мы просто хотим прозрачности. Дима будет расстроен, если вы уедете. Мы можем договориться: вы будете покупать продукты для себя отдельно, или просто компенсировать нам вот эту сумму.
Но Галина её уже не слушала. В голове шумело. Она встала, прошла в свою комнату, достала из потайного кармана сумки кошелёк, отсчитала пять тысяч рублей — пять мятых купюр.
Потом она вернулась в гостиную и молча положила деньги на журнальный столик, рядом с блокнотом Алины.
— Вот. Надеюсь, этого хватит, чтобы покрыть расходы, — тихо сказала она и ушла в комнату, закрыв дверь.
Вернувшийся через час Дмитрий застал странную картину: жена сидела в гостиной с чашкой чая и читала книгу, а из комнаты матери не доносилось ни звука.
— А где мама? — спросил он.
— У себя, отдыхает, — пожала плечами Алина.
Дима заглянул в комнату. Мать сидела на кровати, глядя в одну точку на стене. На полу стояли раскрытые чемоданы.
— Мам, ты чего? Собираешься куда-то?
Галина Андреевна подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она держалась.
— Домой, Дима. Завтра поеду. Погостила, и хватит.
— С чего вдруг? Мы же договаривались на месяц! Ты обиделась на что-то? Алина что-то сказала? — он начал закипать, чувствуя неладное.
— Нет, сынок, Алина ничего плохого не сказала. Она просто... просто посчитала, — Галина судорожно вздохнула. — За электричество и за продукты посчитала. Пять тысяч. Я отдала. Всё честно.
Дима побелел.
— Что? Какие пять тысяч? О чём ты?
— Спроси у жены, Дима. Она тебе объяснит про ипотеку и нагрузку на семейный бюджет, — Галина отвернулась к стене, давая понять, что разговор окончен.
Дима вышел из комнаты и, не говоря ни слова, подошёл к жене.
— Алина, объясни мне, пожалуйста, что за хрень сейчас происходит? Ты взяла с моей матери деньги?
Алина отложила книгу, ничуть не смутившись.
— Дима, не кипятись. Давай смотреть на вещи реально. Она живёт у нас уже почти две недели. Мы тратим на неё деньги. Я просто предложила ей поучаствовать в расходах. Это же логично.
— Логично?! — Дима почти кричал. — Это моя мать! Она приехала к нам в гости, привезла половину чемодана еды, связала мне свитер, купила тебе шаль! А ты выставляешь ей счёт, как квартирантке?
— Она мне ничего не должна была покупать, — холодно ответила Алина. — Я в этих подарках не нуждалась. А вот то, что она пользуется нашей бытовой химией и ест нашу еду — это факт. У нас семья, и бюджет должен быть общим. Ты бы сам не догадался с неё попросить, я знаю. Но кто-то должен быть прагматичным.
— Ты... ты просто чудовище, — выдохнул Дима.
Он развернулся, зашёл в спальню, открыл ящик, где они хранили наличные, достал пятитысячную купюру, вернулся в комнату матери и, игнорируя её протесты, вложил ей в руку.
— Мама, прости меня, пожалуйста. Я не знал. Возьми свои деньги обратно.
— Это не мои уже, Дима. Я отдала ей, — покачала головой Галя.
— А это мои. Я тебе их возвращаю. И ты никуда не уедешь. Это мой дом, в конце концов. Или наш, — поправился он. — Но решение, кто здесь гость, а кто хозяйка, принимаю в том числе и я.
Он вышел в коридор, надел куртку и, громко хлопнув дверью, ушёл. Алина осталась одна в гостиной.
Она посмотрела на деньги, всё ещё лежащие на столике, потом на дверь, за которой скрылся муж, и впервые за долгое время её идеальный план дал трещину.
В её расчётах была логика, но не было того, что нельзя посчитать и положить в ячейку бюджета.
Ночь прошла в напряжённой тишине. Дима вернулся поздно, лёг спать в гостиной на диване.
Утром он отвёз мать на вокзал. Они молчали. Галина украдкой вытирала слёзы, а Дима сжимал руль так, что костяшки пальцев побелели.
Алина осталась дома одна. Она подошла к холодильнику, чтобы прикрепить список покупок на неделю, и увидела, что рядом с магнитиком с видами Смоленска, который привезла свекровь, лежат пять тысячных купюр, которую она вчера положила на столик.
Алина взяла их в руки. Бумажки были мятыми, от них пахло немного домом и валерьянкой.
На столике тихо тренькнул сотовый. Пришло сообщение от Галины Андреевны: «Алина, шаль я забрала, она не для таких, как ты. Будьте счастливы. Г.».
Дмитрий вернулся через час. Он молча прошёл на кухню, налил себе воды. Алина стояла в дверях.
— Дима...
— Ты довольна? — спросил тихо муж, не обернувшись.
— Нет, — так же тихо ответила она. — Я... я не так хотела. Я просто хотела порядка.
— Ты захотела денег с моей матери, которая всю жизнь пахала в школе, одна меня подняла и последнее мне отдавала. Знаешь, Алина, я, наверное, впервые понял, что такое «чужая» по-настоящему. Я думал, мы семья. А мы просто соседи по ипотеке.
— Разве я не права?
— А ты бы взяла со своей матери деньги за проживание? — спросил Дмитрий. — Ответь!
— Да, я не вижу в этом ничего плохого... — развела руками девушка.
— А я вижу, потому что мать никогда ничего не берет с меня, — огрызнулся в ответ муж и ушел у спальню.
Молчание между супругами длилось около недели, а потом все вернулось на круги своя.
Дмитрий оттаял и больше уже так не злился на жену. Зато Галина Андреевна, сидя в своей квартире, отчетливо понимала, что больше к сыну не поедет.