Глава 40
Неделя прошла в тягучем, невыносимом молчании.
Ника не звонила. Саня не писал. Оба делали вид, что так и надо, что это просто пауза, что всё образуется. Но внутри у обоих росла ледяная уверенность: ничего уже не образуется.
В пятницу вечером Ника сидела в своей комнате и смотрела на дневник Софии фон Гумбольдт. Она перечитывала его в сотый раз, находила новые детали, новые откровения. Сегодня она наткнулась на запись, от которой перехватило дыхание:
"Я реставрирую эту книгу уже третий месяц. Иногда мне кажется, что я не просто чиню страницы, а разговариваю с тем, кто держал её до меня. Мы не знакомы, но я чувствую его присутствие. Странно, да? Любить того, кого никогда не видел".
Ника закрыла дневник и долго сидела неподвижно. Потом взяла телефон.
Ника: Саня, нам надо поговорить. Серьёзно.
Ответ пришёл через полчаса.
Александр: Я на дежурстве. Могу через час.
Ника: Хорошо. Я подожду.
Она ждала. Смотрела в окно на огни Лейпцига, слушала, как Джованна напевает за стеной, считала минуты.
Час растянулся в два. Потом в три.
В двенадцать ночи она набрала сама.
— Ты занят? — спросила она без приветствия.
— Только что из операционной, — голос у него был глухой, чужой. — Что случилось?
— Нам надо поговорить.
— Говори.
— Не по телефону. Не так. Я хочу... я не знаю, что между нами происходит, но так больше нельзя.
Пауза. Долгая, тяжёлая.
— А что происходит? — спросил он. — Ты там, я здесь. Ты ходишь по ресторанам с профессорами, я работаю. Всё как обычно.
Ника почувствовала, как внутри закипает злость.
— Ты серьёзно? — её голос зазвенел. — Ты опять про Маркуса? Да, я ходила с ним в ресторан. Да, он подарил мне дневник, о котором я мечтала. А что ты мне подарил за последний месяц, Саня? Молчание? Чувство вины? Ощущение, что я тебе мешаю?
— Я не говорил, что ты мешаешь.
— Ты ничего не говоришь! — выкрикнула она. — Ты молчишь! Днями, неделями! А я должна догадываться, что у тебя там — работа, усталость, может, другая? Я не знаю! Я ничего не знаю о тебе!
— У меня нет другой, — жёстко сказал он.
— А я должна верить на слово? Ты даже не звонишь!
— А ты? — вдруг выпалил он. — Ты звонишь? Ты рассказываешь? Ты хоть раз спросила, как я? Что у меня? Нет, ты занята своим Маркусом, своими книгами, своей новой жизнью!
— Моей новой жизнью?! — она уже кричала, не сдерживаясь. — Я здесь одна, Саня! Одна в чужой стране, без друзей, без тебя! И единственный человек, который проявил ко мне участие — это Маркус! Который просто друг! Который не требует, не молчит, не исчезает на недели!
— Ну так и будь с ним! — рявкнул он.
Тишина. Такая густая, что можно было резать ножом.
— Что ты сказал? — прошептала Ника.
— Я сказал... — он запнулся. — Ника, я не это имел в виду.
— Ты это сказал. — В её голосе не было слёз. Только ледяная пустота. — Ты сказал: будь с ним.
— Я сорвался. Прости.
— Нет, Саня. — Она говорила тихо, но каждое слово падало, как камень в воду. — Ты не срываешься. Ты говоришь то, что думаешь. Ты всегда так делаешь. А потом извиняешься. А потом всё повторяется.
— Ника...
— Я люблю тебя, — сказала она. — Но я не могу так больше. Не могу ждать, пока ты решишь, что я достойна твоего времени. Не могу вымаливать твоё внимание. Не могу быть той, кого терпят между делом.
— Я не терплю тебя между делом, — глухо сказал он. — Ты... ты всё, что у меня есть.
— Тогда почему ты меня теряешь? — спросила она. — Почему ты позволяешь этому случиться?
Он молчал. Долго. Бесконечно долго.
— Я не знаю, — наконец выдохнул он. — Я просто... я не умею.
— А надо было учиться, — тихо сказала Ника. — Когда я просила. Когда я ждала. Когда я говорила, что мне трудно. Надо было учиться. А теперь... теперь поздно.
— Ника, не надо...
— Поздно, Саня. — Она выдохнула, и в этом выдохе была вся её усталость, вся боль последних месяцев. — Я устала. Я не могу больше за нас двоих. Не могу ждать, пока ты повзрослеешь. Не могу быть единственной, кто пытается.
Она помолчала.
— Прощай.
И отключилась.
Саня сидел в ординаторской, сжимая телефон так, что костяшки побелели. Перед глазами всё плыло. Он хотел перезвонить, сказать, что она не так поняла, что он любит, что он справится, что...
Но не перезвонил.
Потому что в глубине души знал: она права. Он не умел. Не научился. И теперь терял единственное, что было по-настоящему ценно.
В Лейпциге Ника лежала на кровати и смотрела в потолок. Слёз не было. Была только пустота и странное, почти физическое облегчение — как после того, как вырывают больной зуб.
Всё кончено.
И никто из них не знал, как жить дальше.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой телеграмм канал