Глава 4: Золотая анестезия
Прошло два года. Жизнь Элины превратилась в идеально отрепетированный спектакль, где декорации никогда не менялись, а сценарий был написан размашистым почерком Марка.
Её «кабинет» действительно переделали. Теперь там стояли мягкие кресла цвета слоновой кости и стеллажи с книгами по искусству, которые никто не открывал. Марк был прав: здесь было чисто. Здесь было пусто.
Вечер благотворительного аукциона в пользу фонда современных искусств. Элина стояла в холле пятизвездочного отеля, затянутая в платье из тяжелого шелка, которое выбрал для неё Марк. Оно было цвета холодного графита — под цвет его нового офисного центра.
— Улыбнись, Эля, — шепнул он ей на ухо, приобнимая за талию. Его рука ощущалась как тяжелый золотой браслет. — К нам идет чета Бережных. Им очень понравился твой выбор плитки для их террасы.
К ним подошел грузный мужчина с бокалом шампанского и его жена, увешанная бриллиантами, как новогодняя елка.
— Марк, старик! — громыхнул Бережной. — Шикарный проект. А жена у тебя — просто сокровище. Редко встретишь такую... интерьерную женщину. Так тонко чувствует пространство!
— О, Элина у меня настоящий эстет, — Марк снисходительно кивнул. — Она — душа моих строений. Без её «женского взгляда» бетон был бы слишком жестким.
Элина почувствовала, как внутри что-то мелко задрожало. «Интерьерная женщина». Как ваза. Как ковер. Как удачно подобранный торшер.
— А вы ведь раньше занимались реставрацией, верно? — вдруг спросила жена Бережного, прищурившись. — Кажется, я видела ваши работы на какой-то выставке... лет сто назад.
Элина открыла рот, чтобы ответить. Она хотела сказать про натюрморт XIX века, про ту трещинку на холсте, которую знала наизусть. Но Марк опередил её:
— Это было милое хобби в юности. Но, знаете, работа с химикатами и пылью плохо сказывается на цвете лица. Сейчас Элина нашла себя в более... созидательном покое.
Он засмеялся, и остальные подхватили этот смех. Элина стояла, приклеив к лицу вежливую улыбку, и смотрела на свои руки. Они были безупречны. Маникюр стоил как её месячная аренда в старой мансарде. Но эти руки больше ничего не создавали. Они только держали бокал и поправляли галстук Марку.
Позже, в дамской комнате, Элина подошла к огромному зеркалу в золоченой раме. Она всматривалась в свое отражение, пытаясь найти там ту девушку с пятном охры на запястье.
Она увидела холеную, красивую женщину с потухшим взглядом. Её кожа казалась такой же ровной и безжизненной, как венецианская штукатурка в их гостиной.
«Я — приложение, — подумала она. — Я — аксессуар к его успеху. Я отказалась от своего мира, чтобы стать тенью в его мире. И самое страшное, что мне почти перестало быть больно».
Она вернулась в зал. Марк издалека поманил её пальцем, приказывая занять место рядом с ним. И она пошла. Послушно, плавно, как заведенная кукла. Анестезия комфортом работала безотказно. Пока что.
Глава 5: Зеркало правды
Зима в том году была особенно суровой. Огромные окна дома Марка превратились в ледяные полотна, отгораживая Элину от мира. Она всё чаще ловила себя на том, что часами смотрит на падающий снег, забыв, какая книга лежит у неё на коленях.
Марк уехал в командировку в Дубай, и дом погрузился в гулкую, стерильную тишину. Элине стало тесно. Ей казалось, что стены сдвигаются, полированный мрамор давит на грудь. Впервые за долгое время она оделась сама — без его одобрения — и поехала в центр, в небольшую кофейню рядом с Академией художеств.
Там, среди запаха дешевого кофе и подтаявшего снега, она её и увидела.
— Эля? Элина, это ты?!
За соседним столиком сидела Катя. Они не виделись пять лет. Катя выглядела... иначе. На ней был поношенный свитер, волосы небрежно собраны в пучок, а под глазами залегли тени от хронического недосыпа. Но её глаза... они горели тем самым лихорадочным светом, который Элина когда-то видела в зеркале.
— Катя... — голос Элины прозвучал хрипло.
Они разговорились. Катя только что вернулась из Новгорода.
— Мы полгода восстанавливали росписи в заброшенном храме, Эля! Ты представляешь? Под слоем копоти и извести — лики XIV века. Руки отваливались, спали на досках, но когда открылся этот синий... этот невероятный лазурит... я плакала.
Катя схватила Элину за руку. Её ладонь была шершавой, с мелкими царапинами и въевшейся под ногти краской.
— А ты? Я слышала, ты вышла замуж за того архитектора. Все говорят, у тебя сказочная жизнь. Где ты сейчас работаешь? В какой мастерской?
Элина невольно спрятала свои холеные руки под стол. На её пальце поблескивал бриллиант, цена которого могла бы оплатить реставрацию целого храма.
— Я... я помогаю Марку с дизайном его объектов, — выдавила она. — Декорирую интерьеры. Это... масштабно.
Катя замолчала. Она внимательно посмотрела на подругу — на её идеально сидящее пальто, на безупречную укладку, на пустое, застывшее лицо. В этом взгляде не было зависти. В нем было сочувствие, от которого Элине захотелось кричать.
— Понятно, — тихо сказала Катя. — Ты стала его лучшим проектом, Эля.
Элина вернулась домой в сумерках. В голове набатом стучало: «Ты стала его лучшим проектом».
Она вбежала в свою «лаунж-зону», дрожащими руками вытащила из шкафа старый планшет, нашла огрызок карандаша. Она хотела зарисовать Катю. Её руки, её горящий взгляд, тот самый лазурит...
Она приставила грифель к бумаге.
Линия вышла кривой. Она стерла. Снова. Рука не слушалась. Глаз видел форму, но пальцы стали чужими, ватными. Она забыла, как передать объем скул, как поймать направление света. Мышцы, не работавшие годами, утратили память.
Элина в ужасе отшвырнула карандаш. Она подошла к зеркалу и впервые за долгое время посмотрела себе в глаза по-настоящему.
«Я не просто перестала рисовать, — прошептала она. — Я исчезла. Если завтра Марк решит заменить меня на другую модель «интерьерной женщины», от меня не останется даже тени. У меня нет своего имени. У меня нет своего дела. Я — пустое место в дорогой рамке».
В этот вечер она не включила свет. Она сидела в темноте своего идеального дома и чувствовала, как внутри неё что-то окончательно ломается. Горькое, едкое сожаление заполняло легкие вместо воздуха.