Всё началось с призрака. С призрака 1990 года.
Тогда, в ленинградском училище ЖДВ и ВОСО, жизнь текла по военному укладу: плац, наряды, запах солярки от машин в автопарке и гул турбин где-то над крышами. И вдруг — Кристи Тарлингтон. Супермодель, мечта, глянцевый мираж, который по чьей-то прихоти оказался у нашего КПП. Она стояла там, у на ступеньках, где каждый день толкались курсанты, а мир вокруг словно замер, став декорацией для объектива. Образ врезался в память намертво: как время расслоилось, как вечность на миг коснулась нашей обыденности.
Шли годы. Училище ВОСО ушло в историю, стертое с карт и фасадов. Здания на Мойке, 96, где когда-то ревели двигатели нашего автопарка, обрели новую жизнь, отданные Консерватории. Я ловил себя на мысли, что мне физически не хватает этого места. Хотелось не просто прийти и посмотреть на стены, а оживить их. Вернуть им ту самую «вечность», что я увидел в 90-м.
Идея созревала долго. Мне нужен был не просто натурщик, а символ. Человек, который сейчас, как и Тарлингтон тогда, принадлежит миру высокого искусства, чистого таланта. Так я нашел Аню.
Студентка Академии Русского балета имени Вагановой. Тонкая, с прямой спиной, с той особой грацией, которая бывает только у тех, кто воспитан станком и сценой. Когда я написал ей, объяснив всю безумность затеи — сниматься в семь утра летом, чтобы поймать свет белых ночей и пустые улицы, — она согласилась сразу. Будто почувствовала, что мы делаем общее дело.
Мы встретились на Мойке, 96. Было раннее-раннее утро, город еще спал, умытый росой, а река дышала легким туманом. Аня приехала с отцом. Строгим, подтянутым мужчиной, который внимательно осмотрел меня, место съемки и только потом достал ручку. Мы сели на парапет набережной и, пока редкие машины шуршали по мостовой, составили письменное разрешение. Ей было семнадцать. Это было правильно и трогательно: искусство искусством, но отец есть отец, защита есть защита.
Когда документ был подписан, напряжение отпустило. Началось волшебство.
Мы пошли вдоль набережной. Аня двигалась легко, будто танцевала не на сцене, а прямо в этом хрупком утреннем воздухе. На Поцелуевом мосту, с его чугунными узорами, она замерла, и я понял: вот оно. Время снова остановилось.
Мы дошли до Дворца Юсупова, где каждый камень помпезен и вечен. Потом — Краснофлотский мост. Я отбежал, чтобы поймать кадр с видом на Исаакиевский собор. Купол парил над Невой, и Аня, стоящая на мосту, была такой же легкой на его фоне. Тонкая линия между небом и водой.
С Матвеева моста открылся Мариинский театр. Ее театр. То место, где, возможно, через несколько лет ей рукоплескать залу. Я снимал, а сам думал о том, как причудливо всё связано: Мариинка, Вагановское училище, наше старое ВОСО — все они стоят на этой воде, дышат этим воздухом.
Но самое сокровенное ждало нас внутри двора.
Мы вошли туда, где когда-то стояла военная техника. Где пахло бензином и маслом. Теперь здесь росли аккуратные зеленые насаждения, тишину нарушали только птицы, а в окнах угадывались нотные станы новых хозяев — Консерватории.
Я попросил Аню встать у этой зелени, у старой стены, которая помнила и курсантов, и супермодель, и вот теперь — балерину.
Щелчок затвора.
В этот момент для меня всё сошлось. Жесткий свет белой ночи, юная танцовщица, готовая покорить мир, и стены, которые стали домом для музыки. Я смотрел в видоискатель и видел не просто красивую девушку. Я видел мост через пропасть лет. Видел, как моя ностальгия, моя память об училище, моя невысказанная благодарность тому дню у КПП обретают плоть и кровь.
Аня стояла там, в этом зеленом оазисе, и улыбалась какой-то своей, семнадцатилетней, мечте. А я благодарил ее, ее отца и этот нереальный свет за то, что они помогли мне не просто сфотографировать место. Они помогли мне вернуть его. Сохранить. Увековечить.
Спасибо, Аня. Спасибо, белая ночь. Спасибо тебе, училище. Ты живешь.