– Ты где была?
Катя стянула сапоги, размотала шарф и только тогда подняла на меня глаза.
– В магазине, Игорь. Молоко кончилось.
– Два часа за молоком?
Она не ответила. Прошла мимо, чуть задев плечом дверной косяк. На кухне зашумел чайник. Я остался стоять в коридоре, и внутри все горело. Такое ощущение, когда ты уже знаешь, что что-то не так, но не можешь это назвать. Не можешь ухватить. Как запах, который чувствуешь, но не понимаешь, откуда он.
Мы женаты девять лет. Дочке Алисе семь лет. Живем на окраине Воронежа, в двухкомнатной квартире. Обычная жизнь. Утром Катя отводит Алису в школу, потом едет на работу, она администратор в стоматологии. Я – на свою, в логистическую фирму, оператором. Вечером ужин, уроки, мультики, сон. И так по кругу. Годами. Мы привыкли друг к другу, как привыкают к обоям на стенах – они всегда перед глазами, но уже не замечаешь их.
Я не помню, когда именно это началось. Может, месяца три назад. Или четыре. Катя стала другой. Нет, она не перестала варить борщ и не начала красить губы яркой помадой, как в кино показывают. Она стала другой. Раньше могла болтать за ужином про коллег, про пациентов с их страхами перед бормашиной, про соседку Тамару, которая опять развесила белье на весь балкон и капает на чужие окна. А тут – молчание. Короткие ответы. «Нормально». «Устала». «Давай потом». Как будто между нами появилась невидимая перегородка.
И телефон. Раньше он лежал на столе и Катя могла спокойно попросить меня глянуть, кто звонит, если руки заняты. Теперь телефон всегда при ней. В ванную – с телефоном. На кухню – с телефоном. Ночью – под подушкой. Я как-то спросил: «Что ты там читаешь?» Она дернула плечом: «Новости». И выключила экран.
Я не параноик. По крайней мере, раньше себя таким не считал. Но когда жена перестает смотреть тебе в глаза за ужином и прячет телефон – ты начинаешь думать. И остановить это невозможно. И придумываешь версии, одна хуже другой.
Идея со слежкой пришла мне от Сереги, моего напарника по работе. Мы курили на крыльце склада, я что-то вскользь сказал, мол, Катя какая-то странная стала. Серега затянулся, выдохнул дым в сторону и говорит:
– Поставь трекер. Сейчас полно программ. Она даже не узнает. Ставишь – и видишь, где она, с кем переписывается, что за звонки. Все как на ладони.
– Это же... нечестно.
– А жить в сомнениях –это можно? – он хмыкнул. – Я своей ставил два года назад. Ничего не нашел, зато спал спокойно. А до этого – с ума сходил.
Я отмахнулся тогда. Сказал – ерунда, я так не буду. Но мысль не отпускала. Через два дня, когда Катя опять ушла «к подруге Лене» и вернулась через три часа с каким-то рассеянным взглядом, я сел за ноутбук. Нашел программу, оплатил подписку, скачал установочный файл на флешку. Ночью, когда Катя уснула, тихо встал, взял ее телефон с тумбочки. Установил, иконки программы не было видно. Программа работала в фоне и передавала мне координаты, переписку, звонки.
Я положил телефон обратно и лег. Долго лежал, не спал, слушал, как тикают часы в коридоре. Внутри было мерзко. Как будто я сделал что-то не правильно. Катя спала рядом, одеяло сползло с плеча. Я накрыл ее и подумал: если я найду что-то – что тогда? А если не найду – смогу ли я после всего смотреть ей в глаза?
На следующий день я открыл панель управления на работе, в обеденный перерыв, когда Серега ушел за шаурмой. Вот оно. Карта перемещений. Утро: дом – школа – стоматология. Все чисто. Обед: стоматология. Ничего подозрительного. Вечер: стоматология – школа – дом. Рутина.
Я выдохнул. Может, я все себе придумал?
Второй день – то же самое. Третий – копия первого. На четвертый я уже чувствовал себя идиотом, который заплатил полторы тысячи рублей за то, чтобы убедиться: жена ходит на работу и забирает ребенка из школы. Серега спросил: «Ну что, нашел что-нибудь?» Я помотал головой. Он хлопнул меня по плечу: «Вот видишь, зря дергался. Удали и живи спокойно».
А на пятый день маршрут изменился.
После работы Катя поехала не в школу за Алисой, а в другую сторону. Я обновлял карту каждые три минуты. Точка остановки – улица Кольцовская, жилой дом. Она пробыла там сорок семь минут. Потом забрала Алису из продленки и поехала домой. Когда я вернулся с работы, Катя разогревала ужин и выглядела как обычно. Спокойная, чуть уставшая.
– Как день? – спросил я, стараясь говорить ровно.
– Обычный. Устала. Сегодня три имплантации провели, представляешь?
Она не упомянула что была на Кольцовской. Я ел пюре с котлетами, вилка стучала о тарелку, Алиса что-то рассказывала про уроки, а я смотрел на Катю и думал: кто живет на Кольцовской? Кто там ждет мою жену?
На шестой день опять Кольцовская. Только теперь она пробыла там час двадцать. В переписке я увидел чат с контактом «Олег С.». Сообщения были короткие: «Буду в 17:00», «Ок, жду», «Сегодня не получится, завтра». Никаких сердечек, никаких «скучаю», никаких фотографий. Но этот бытовой тон – он-то и резал. Так пишут, когда уже все понятно без слов. Когда этап букетно- конфетный давно пройден, когда отношения стали привычными. Мне ли не знать – мы с Катей тоже так переписываемся. «Хлеб купи», «Забери Алису», «Буду поздно».
Я сидел в машине на парковке у работы и смотрел в экран телефона. Я не знал, что делать с тем, что увидел. Кричать? Плакать? Собирать вещи? Звонить маме? Я девять лет просыпался с этой женщиной. Она знает, что у меня аллергия на пыльцу березы и что я боюсь зубных врачей, хотя сама работает в клинике. Она гладит мне рубашки, хотя я говорю, что могу сам. Она родила мне дочь. И вот – «Олег С.», Кольцовская, час двадцать. Каждую деталь я перебирал, как бусину на четках, и каждая деталь подтверждала одно и то же.
Я решил подождать. Не знаю зачем. Может, хотел собрать больше доказательств. Может, тянул время. А может, просто боялся правды. Потому что пока ты не произнес это вслух – оно как бы не совсем реальное. Можно еще делать вид, что все нормально, что ужин вкусный и вечер обычный.
На седьмой день я поехал на Кольцовскую сам. Отпросился с работы, отпустите на пару часов. Припарковался через два дома от нужного адреса, заглушил мотор. Ждал. Курил одну за одной сигареты.
Катя приехала в 17:10. Вышла из маршрутки на остановке, поправила сумку на плече, зашла в подъезд. Обычный панельный дом, девятиэтажка, таких в Воронеже тысячи. Я сидел и смотрел на окна, хотя не знал, какое именно. Просто сидел и перебирал варианты. На каком этаже? В какой квартире? Может, подняться? Позвонить? Нет. Я ждал.
Через час она вышла. И не одна.
Рядом шла женщина. Пожилая, лет семидесяти, может, больше. В коричневом пальто, застегнутом на все пуговицы, и вязаной шапке. Катя держала ее под руку. Они остановились у подъезда, поговорили о чем-то, женщина обняла Катю. Катя что-то сказала, улыбнулась, и женщина ушла обратно в подъезд. Катя быстро пошла к остановке.
Я сидел в машине и не мог пошевелиться. Потому что я узнал эту женщину. Нет, лично мы не встречались. Но Катя показывала мне фотографию – давно, еще когда мы только начали жить вместе, в первый год. Мы разбирали коробки после переезда, и из старого конверта выпал снимок. «Это бабушка Зоя, – сказала Катя тогда тихо. – Папина мама. Мы почти не общаемся. Папа ушел, когда мне было три, и мама запретила. Сказала, что для нас их больше нет».
Я тогда не придал этому особого смысла. Мало ли у кого какие семейные истории. У меня у самого с отцом отношения – через пень-колоду. Созваниваемся на день рождения, и все. Но Катя, видимо, не забыла. Все эти годы помнила лицо бабушки с той фотографии. И нашла ее.
Вечером я ничего не сказал. Ужинали молча, Алиса рассказывала, как Маша Ветрова принесла хомяка в школу и он убежал на уроке математики и как мальчишки ловили хомяка под партами. Катя смеялась. Я сидел и думал как так.
А потом полез в переписку глубже. И все стало на свои места, как пазл, в который я упорно пытался впихнуть чужие детали. Олег С. – это не «Олег». Это «Онлайн-Сервис». Катя так подписала контакт волонтерской организации, которая помогает восстанавливать связь с потерянными родственниками. Старое название осталось с первого звонка, когда оператор представился: «Олег, служба поддержки». Катя просто сохранила номер и не переименовывала.
Я листал переписку и чувствовал, как уши горят. Как будто меня раздели на площади и все смотрят.
«Мы нашли вашу бабушку. Зоя Павловна Селиванова, 1954 г.р., проживает по адресу г. Воронеж, ул. Кольцовская...»
«Первая встреча прошла хорошо? Если нужна поддержка психолога – мы можем подключить специалиста».
«Спасибо, мы справляемся. Она плакала, обнимала меня и говорила, что давно ждала».
Катя ходила к бабушке. Которую не видела с трех лет. С которой ей запретили видеться. Она нашла ее сама, через волонтеров, и ходила к ней тайком – потому что мама узнает и будет скандал. Потому что мама Кати до сих пор не простила бывшего мужа и не хочет ничего слышать про «ту» семьи.
---
Я удалил программу слежки в тот же вечер.Удалил приложение с Катиного телефона.
Мне было стыдно. Не за то, что я установил программу – хотя и за это тоже. А за то, что я думал о Кате. За то, кем я ее увидел в своей голове.
За картинки, которые рисовал себе: чужая квартира, расстеленная чужая постель, чужой мужик в трениках и тапках. А она в это время сидела рядом с семидесятилетней женщиной, своей бабушкой, и пила с ней чай из фарфоровых чашек с розочками. И рассматривала фотоальбом. И узнавала по фотографиям отца, которого не помнит.
Прошла неделя. Я молчал. Катя продолжала ездить на Кольцовскую я просто замечал по времени. Она уезжала чуть раньше, возвращалась чуть позже.
Однажды вечером Алиса клеила аппликацию для школы. Катя мыла посуду:
– У меня есть один человек, – сказала она осторожно, поставив тарелку на сушилку. – Мне надо тебе рассказать. Давно надо. Просто... я не знала, как. Боялась, что ты не поймешь.
– Расскажи.
И она рассказала. Как написала в волонтерскую службу помощи. Как бабушка Зоя открыла дверь и как она радовалась и плакала.
Катя говорила, и слезы текли по щекам – она их не вытирала. Я встал, подошел к Кате и обнял. Ничего не сказал. Просто обнял крепко.
– Ты не злишься? – спросила она тихо, в мою рубашку.
– За что?
– Что не сказала сразу. Что пряталась.
Мне хотелось провалиться сквозь землю. Потому что это я должен был извиняться за дурацкими подозрениями, которые сам же себе и сочинил.
– Не злюсь, – сказал я. – В субботу едем. Все вместе.
В субботу мы купили торт «Прага» в кондитерской на Ленинском проспекте и поехали на Кольцовскую. Бабушка Зоя суетилась, доставала из серванта хрустальные вазочки, которые, кажется, стояли там с восьмидесятых годов и ждали гостей, и все повторяла: «Господи, какие вы... Какие вы хорошие пришли. Я уж думала – не доживу». Алиса сразу залезла к ней на диван и начала рассматривать фотоальбом с бархатной обложкой. «А это кто? А это? А почему тут все черно-белое? А почему дядя в шапке такой смешной?»
Уезжали вечером, когда за окном уже стемнело. Бабушка стояла у окна на третьем этаже и махала. Катя сидела на пассажирском сиденье и тихо сказала:
– Спасибо, Игорь.
---
Я рассказал Кате про программу. Про Серегу с его советами. Про то, что следил за ней, читал ее переписку, отслеживал маршруты. Она долго молчала. Мы сидели на кухне, Алиса уже спала, за окном шел мелкий ноябрьский дождь. Потом Катя сказала:
– Я знаю.
– Что?
– Я видела уведомление. Я не дура, Игорь. Я работаю с компьютерами, у нас в клинике своя база данных, я знаю, как выглядят фоновые процессы.
– Почему не сказала?
– А что бы это изменило? Ты бы разозлился, я бы разозлилась. Крики, обиды. Я решила – пусть смотрит. Пусть увидит, что никакого «левого» мужика нет. Может, успокоится. Мне нечего прятать. Кроме бабушки. Но это было мое. Пока я не была готова рассказать.
Мы не ругались. Не кричали. Катя не хлопала дверью, не собирала чемодан. Просто посмотрела на меня долгим, усталым взглядом и сказала:
– Больше так не делай.
– Не буду.
– И если тебе что-то кажется – спроси. Как взрослый человек. Я отвечу.
Я пообещал. И держу обещание до сих пор.