– Зинка опять на свадьбу Петровых не пришла, – сказала мне соседка Валентина, поджав губы. – Говорит, раз ты приглашена, она ногой не ступит.
Я поставила ведро с водой на крыльцо. Руки сами сжались в кулаки.
Сорок лет. Сорок лет этой войне. И всё из-за мужика, который давным-давно женился на четвёртой, живёт в городе и, наверное, даже не помнит, что когда-то три деревенские свахи чуть не поубивали друг друга за право устроить его судьбу.
А мы до сих пор не разговариваем. Три бабы под семьдесят. Три бывшие подруги. Три дуры, если честно.
Меня зовут Тамара, мне шестьдесят восемь. Я была свахой в нашей деревне Калиновке тридцать пять лет. Удачных браков на моём счету – сорок семь. Разводов среди моих пар – три. И то один развод был, потому что мужик в тюрьму сел, а второй – потому что баба сбежала с цыганом. Третий не считается, там свекровь виновата.
Но люди помнят не сорок семь счастливых семей. Люди помнят одного Геннадия Ложкина, из-за которого мы с Зинаидой и Раисой разругались навеки.
– Тамара, ты ведро забыла!
Я обернулась. Валентина семенила ко мне через двор.
– Да какое ведро, – отмахнулась я. – Голова другим занята.
– Опять про тот случай думаешь?
Я промолчала. А что тут скажешь? Конечно, думаю. Каждый раз, когда слышу имена Зинаиды или Раисы, думаю. Каждый раз, когда в деревне свадьба, думаю. Каждый раз, когда вижу молодых, которые держатся за руки и смотрят друг на друга влюблёнными глазами.
Восемьдесят шестой год. Мне было двадцать восемь. Зинаиде – двадцать шесть. Раисе – тридцать. Мы были подругами. Настоящими, не напоказ. Вместе на танцы ходили, вместе на покос ездили, вместе сплетничали на лавочке у сельмага.
И вместе увлеклись сватовством.
Началось-то невинно. Моя двоюродная сестра никак не могла найти мужа. Двадцать пять лет, а женихов – ноль. Я её познакомила с Витькой Сорокиным, трактористом из соседней деревни. Через год они поженились. Потом Зинаида свою соседку пристроила. Потом Раиса племянника женила.
И понеслось.
К восемьдесят шестому году мы все трое считались в округе главными свахами. К нам ехали из пяти деревень. Несли яйца, сало, самогон. Кто побогаче – деньгами платил. Пятнадцать рублей за удачную свадьбу. Огромные деньги по тем временам.
Конкуренции между нами не было. Работы хватало на всех. Зинаида больше по молодым специализировалась, Раиса – по разведёнкам и вдовам, а я – по сложным случаям. Когда невеста с изъяном или жених с прошлым.
А потом появился Геннадий Ложкин.
Он приехал в нашу деревню в мае восемьдесят шестого. Высокий, темноволосый, с военной выправкой. Отслужил в Афганистане, вернулся с орденом и контузией. Устроился механиком в совхоз. Снял комнату у бабы Мани на краю деревни.
Все бабы в округе потеряли покой.
Геннадию было двадцать шесть. Не женат, не пьющий, работящий. С орденом! С городской пропиской! Он собирался осенью вернуться в город и получить квартиру как ветеран-афганец.
Понимаете масштаб? Это был не просто жених. Это был золотой билет для любой деревенской девки. Уехать в город, жить в отдельной квартире, с мужем-героем. Об этом мечтали все.
Ко мне первой пришла мать Людки Власовой.
– Тамара, – сказала она, ставя на стол банку мёда. – Познакомь Людку с Ложкиным. Я тебе ещё курицу принесу. И денег дам, сколько скажешь.
Людка была хорошая девка. Двадцать два года, работает дояркой, не гулящая. Лицом не красавица, но и не страшная. Руки золотые, характер покладистый.
Я согласилась.
В тот же день к Зинаиде пришла мать Наташки Ермолаевой. А к Раисе – мать Светки Гусевой.
Три свахи. Три невесты. Один жених.
Война началась.
Первой в бой вступила Зинаида.
Она устроила случайную встречу Наташки с Геннадием в сельмаге. Наташка как бы случайно уронила сумку, Геннадий как бы случайно помог поднять. Разговорились. Он проводил её до дома.
Я узнала об этом через два часа. Валентина рассказала.
Руки у меня затряслись. Это был удар ниже пояса. Мы же договаривались! Ещё в восемьдесят четвёртом, когда все трое начали сватовством заниматься, мы установили правило: один жених – одна сваха. Кто первый клиента взял, тот и работает. Остальные не лезут.
Я пришла к Зинаиде в тот же вечер.
– Ты что творишь? – спросила я с порога.
Зинаида даже бровью не повела.
– А что такое?
– Наташку Ермолаеву к Ложкину подводишь. Ко мне Власовы первые пришли. Людка – моя клиентка.
– Ко мне Ермолаевы ещё вчера приходили, – ответила Зинаида. – Так что Наташка – моя.
Я опешила.
– Врёшь!
– Не вру. Спроси у Ермолаевой-старшей.
Я спросила. Ермолаева-старшая сказала, что приходила к Зинаиде за день до того, как Власова пришла ко мне.
Получается, Зинаида была первой.
Но я не сдалась. Людка тоже достойная невеста. И Власовы мне уже заплатили. Тридцать рублей. Двойной тариф.
– Пусть Ложкин сам выбирает, – предложила я.
Зинаида усмехнулась.
– Пусть.
Раиса включилась в игру через три дня.
Светка Гусева была красивее и Людки, и Наташки. Двадцать лет, голубые глаза, коса до пояса. Но был у неё один недостаток – отец алкоголик. Все в округе знали, что Гусев-старший пропивает всё, что заработает, и бьёт жену.
Раиса решила обойти это препятствие хитростью.
Она распустила слух, что Гусев-старший завязал. Бросил пить, устроился на работу, стал примерным семьянином. Слух дошёл до Геннадия.
А потом Раиса организовала встречу Светки с Геннадием на речке. Светка как бы случайно пришла купаться в тот момент, когда Геннадий сидел на берегу с удочкой.
Она вышла из воды в белом платье, которое облепило фигуру.
Геннадий клюнул.
Я узнала об этом от бабы Мани, у которой Геннадий снимал комнату. Она сказала, что он весь вечер расспрашивал её про Светку Гусеву. Кто такая, чем занимается, есть ли жених.
Я побежала к Раисе.
– Ты с ума сошла? – закричала я. – Мы же подруги!
Раиса спокойно чистила картошку.
– А Зинаида – подруга? Она же первая правила нарушила.
– Она не нарушала! Ермолаевы к ней раньше пришли!
– Да какая разница? Жених один, невест много. Пусть выбирает.
– А Светкин отец? Ты же знаешь, какой он!
Раиса отложила нож.
– Это не твоё дело. Я сваха Светки. Я решаю, как её продвигать.
Я ушла в бешенстве.
Следующие две недели были адом.
Зинаида водила Наташку мимо совхозного гаража, где работал Геннадий. Каждый день. Утром и вечером. Наташка несла ему то пирожки, то молоко, то яблоки.
Я устраивала Людке случайные встречи в сельмаге, на почте, в клубе. Людка улыбалась, шутила, смеялась громко, когда Геннадий оказывался рядом.
Раиса пошла ва-банк. Она договорилась с директором клуба, чтобы Светку назначили ведущей концерта ко Дню Победы. Светка пела, танцевала, читала стихи. Геннадий сидел в первом ряду.
После концерта он пригласил Светку погулять.
Я узнала об этом от Валентины. И чуть не разбила голову о стену.
Три недели работы. Тридцать рублей аванса. Репутация. Всё коту под хвост!
Я пришла к Раисе ночью. В два часа. Постучала в окно.
– Открывай!
Раиса выглянула, заспанная.
– Ты спятила?
– Это ты спятила! Ты сломала Светке жизнь!
– С чего это?
– С того, что Геннадий узнает про её отца! Рано или поздно узнает! И бросит её! А она опозорена будет!
Раиса нахмурилась.
– Не твоё дело.
– Моё! Если ты сломаешь девке судьбу, это ударит по всем нам! По всему сватовскому делу! Люди перестанут нам доверять!
– Иди спать, Тамара. Ты пьяная.
Я не была пьяная. Но я ушла.
Через три дня случилось неизбежное.
Геннадий пришёл к Светке домой. Познакомиться с родителями. Гусев-старший был трезвый. Раиса постаралась – накануне отвезла его к какой-то бабке в соседний район, которая якобы лечила от пьянства.
Но вечером Гусев сорвался.
Он явился домой в дупель пьяный, когда Геннадий ещё сидел за столом. Орал, матерился, швырял стулья. Пытался ударить жену.
Геннадий встал и ушёл. Молча.
Светка рыдала трое суток.
А на четвёртый день Геннадий пригласил на танцы Людку.
Мою Людку.
Я торжествовала. Справедливость восторжествовала! Правда победила!
Но радость была недолгой.
Зинаида нанесла ответный удар.
Она пришла к Геннадию и рассказала ему, что Людка в прошлом году делала аборт. Это была неправда. Но проверить было сложно. Медкарты хранились в районной больнице, а туда так просто не попадёшь.
Геннадий поверил.
Он перестал приглашать Людку на танцы. Перестал с ней разговаривать. Перестал даже смотреть в её сторону.
Людка пришла ко мне в слезах.
– Тамара Петровна, что случилось? Я ведь ничего ему не сделала!
Я сидела как оглушённая. Руки тряслись. В груди было пусто.
– Не знаю, дочка. Не знаю.
Я узнала правду через неделю. Мне рассказала баба Маня. Она слышала, как Зинаида разговаривала с Геннадием. Слышала каждое слово.
Я пошла к Зинаиде.
Не знаю, что хотела сделать. Наверное, убить. Или просто посмотреть в глаза.
Она открыла дверь и усмехнулась.
– Что, не нравится?
– Ты оклеветала невинную девку.
– Я рассказала правду.
– Это ложь! Людка никогда не делала никакого аборта!
– Докажи.
Я замахнулась. Зинаида отступила.
– Только попробуй, – сказала она. – Я на тебя в милицию заявлю.
Я опустила руку.
– Ты больше мне не подруга, – сказала я. – С этого дня мы враги.
– Как скажешь, – ответила Зинаида и захлопнула дверь.
Война продолжалась всё лето.
Я собрала справки из больницы, доказывающие, что Людка никогда не делала аборт. Показала Геннадию. Он пожал плечами.
– Мне уже всё равно, – сказал он. – Я уезжаю.
– Куда?
– В город. Квартиру получил.
– А жениться?
Он посмотрел на меня странно.
– Женюсь. Но не здесь. Тут у вас все с ума посходили.
Он уехал в конце августа. А в сентябре до нас дошёл слух, что он женился на городской. На какой-то Марине, медсестре из поликлиники. Познакомились случайно, без всяких свах.
Три свахи. Три невесты. Ноль результата.
И дружба, разрушенная навсегда.
Прошло сорок лет.
Сорок лет мы не разговариваем. Сорок лет переходим на другую сторону улицы, когда видим друг друга. Сорок лет отказываемся приходить на праздники, если там будет кто-то из нас.
Деревня привыкла.
– Опять Тамара с Зинаидой не здороваются, – говорят люди. – Ну и ладно. Пусть их.
– Раиса на похороны не пришла, потому что Тамара была. Вот дуры старые.
– Сорок лет враждуют. Из-за мужика, который даже не женился ни на одной.
Людка вышла замуж через два года после отъезда Геннадия. За тракториста из соседней деревни. Родила троих детей. Живёт счастливо.
Наташка уехала в город, работала на заводе, вышла замуж за инженера. Двое детей, внуки.
Светка долго не могла устроить жизнь. Слава гулящей, которую ей повесила деревня после того случая с Геннадием, тянулась за ней годами. Вышла замуж только в тридцать два. За вдовца с двумя детьми. Живут нормально.
А Геннадий Ложкин живёт в городе. Женат на той самой Марине. Трое детей, пятеро внуков. Про наш с Зинаидой и Раисой конфликт он, наверное, даже не помнит. Мы для него были просто деревенскими бабами, которые почему-то суетились вокруг него.
Вчера я встретила Зинаиду в сельмаге.
Она постарела. Сгорбилась. Лицо в морщинах, руки трясутся. Ей шестьдесят шесть, а выглядит на все восемьдесят.
Она стояла у прилавка и пыталась пересчитать мелочь. Монеты падали из пальцев. Продавщица закатывала глаза.
– Бабушка, давайте я помогу, – сказала молодая женщина из очереди.
– Не надо! – огрызнулась Зинаида. – Я сама!
Я стояла сзади и смотрела. Сорок лет мы не разговариваем. Сорок лет ненавидим друг друга. Из-за мужика, который женился на четвёртой.
Зинаида уронила кошелёк. Монеты раскатились по полу.
Я нагнулась и начала собирать.
Она подняла глаза. Увидела меня. Лицо исказилось.
– Не трогай! Не надо мне твоей помощи!
Я выпрямилась.
– Зинаида, мы же взрослые люди.
– Отойди от меня.
– Нам уже под семьдесят. Сколько можно?
– Я сказала, отойди!
Она выхватила из моих рук монеты и ушла. Не доплатив за хлеб.
Продавщица посмотрела на меня.
– Тамара Петровна, вы заплатите? А то она забыла.
Я заплатила. Двадцать три рубля.
Вечером я сидела на крыльце и думала.
Сорок лет. Полжизни. Мы потратили полжизни на вражду из-за мужика, который и не вспомнит, как нас зовут.
Я вспомнила, как мы дружили. Как ходили вместе на речку. Как сидели на лавочке и хохотали до слёз. Как помогали друг другу на покосе. Как плакали вместе, когда у Зинаиды умерла мать.
Всё это было. И всё это мы уничтожили.
Ради чего?
Ради репутации? Ради денег? Ради принципа?
Я уже не помню. Честно. Не помню, что было таким важным в восемьдесят шестом году, что стоило разрушить дружбу.
Тридцать рублей аванса от Власовых? Я потом заработала тысячи. И потратила их неизвестно на что.
Репутация лучшей свахи? Она всё равно померкла, когда молодёжь стала сама знакомиться. Интернет, телефоны, соцсети. Свахи больше никому не нужны.
Принцип? Какой принцип? Что я должна была победить? Кого?
Зинаиду, которая тоже просто хотела заработать?
Раису, которая тоже просто делала свою работу?
Мы все были дуры. Все три.
На следующий день я пошла к Раисе.
Она жила на другом конце деревни. Мы не виделись полтора года. С тех пор, как случайно столкнулись на почте и она демонстративно отвернулась.
Раиса открыла дверь и замерла.
– Тамара?
– Можно войти?
Она молчала секунд пять. Потом отступила.
– Входи.
Дом был чистый, но пустой. Раиса жила одна. Муж умер десять лет назад. Дети разъехались по городам. Внуки навещали раз в год, на Новый год.
Я села за стол.
– Чай будешь? – спросила Раиса.
– Буду.
Она поставила чайник. Руки у неё тоже тряслись. Как у меня. Как у Зинаиды.
– Зачем пришла? – спросила она, не оборачиваясь.
– Хочу поговорить.
– О чём?
– О Ложкине.
Раиса обернулась. В её глазах было удивление.
– Ты серьёзно? Через сорок лет?
– Через сорок лет.
Она села напротив меня.
– Говори.
– Раиса, мы идиотки. Все три.
Она молчала.
– Мы потратили полжизни на вражду. Из-за мужика, который женился на другой. Который, наверное, даже не помнит наших имён. Который прожил счастливую жизнь, пока мы тут собачились.
– Ты думаешь, я этого не понимаю? – тихо сказала Раиса.
– Понимаешь?
– Конечно. Я уже лет двадцать понимаю.
– И почему не пришла мириться?
Раиса усмехнулась.
– А ты почему не пришла?
Я замолчала. Она была права.
– Гордость, – сказала я.
– Вот именно. Гордость.
Чайник засвистел. Раиса встала, налила чай. Поставила передо мной чашку с отколотым краем.
– Извини, хорошая посуда закончилась.
– Ничего.
Мы сидели и пили чай. Молча. Как будто не было сорока лет вражды.
– Я виновата, – сказала Раиса наконец. – Тогда, со Светкой. Я не должна была врать про её отца. Это было подло.
Я кивнула.
– Я тоже виновата. Когда пришла к тебе ночью и орала. Это было глупо.
– Мы все были глупые.
– Были.
– А что с Зинаидой делать? – спросила Раиса.
– Не знаю. Я вчера пыталась с ней заговорить. Она меня послала.
– Зинаида упрямая. Всегда такая была.
– Я тоже упрямая.
– И я.
Мы посмотрели друг на друга и вдруг засмеялись. Первый раз за сорок лет.
– Господи, – сказала Раиса, вытирая слёзы. – Сорок лет! Мы же могли столько всего сделать вместе!
– Могли.
– Помнишь, как мы планировали открыть свадебное бюро? В райцентре?
– Помню. Ты должна была заниматься разведёнками, я – сложными случаями, Зинаида – молодыми.
– А в итоге каждая работала сама по себе. И грызлись как собаки.
– Да.
Мы замолчали. Чай остыл.
– Пойдём к Зинаиде вместе? – предложила я.
Раиса поколебалась.
– Она нас не примет.
– Попробуем.
– Она дверь не откроет.
– Откроет. Я ей хлеб несу.
Зинаида жила в доме, который достался ей от матери. Старый, покосившийся, с облупившейся краской на ставнях. Забор повалился. Калитка висела на одной петле.
Я постучала.
Тишина.
– Зинаида! Это Тамара! Я хлеб принесла!
Ничего.
– Зинаида, открой! Мы поговорить пришли!
Занавеска дрогнула. Зинаида выглянула в окно. Увидела нас с Раисой. Лицо исказилось.
– Уходите!
– Зина, хватит! – крикнула Раиса. – Нам под семьдесят! Сколько можно?
– Уходите, я сказала!
– Мы пришли мириться!
Тишина. Занавеска не шевелилась.
Я положила хлеб на крыльцо.
– Зинаида, я оставляю тебе хлеб. Ты не доплатила в магазине. Я заплатила за тебя. Двадцать три рубля.
Ничего.
– Зина, – сказала Раиса. – Я была неправа. Тогда, в восемьдесят шестом. Я не должна была врать про Светкиного отца. Это было подло.
Тишина.
– И я была неправа, – сказала я. – Когда орала на тебя и обвиняла во всём. Ты просто делала свою работу.
Занавеска дрогнула. Зинаида снова выглянула.
– Поздно, – сказала она. – Слишком поздно.
– Никогда не поздно, – ответила я.
– Ты оклеветала Людку! Ты сломала ей жизнь!
– Людка счастливо замужем уже тридцать восемь лет. У неё трое детей и пятеро внуков. Её жизнь не сломана.
Зинаида молчала.
– А наши жизни? – продолжила я. – Мы потратили сорок лет на ненависть. Сорок лет не разговариваем. Сорок лет избегаем друг друга. Из-за чего? Из-за мужика, который женился на четвёртой!
– Это не из-за Ложкина!
– А из-за чего?
– Из-за принципа!
– Какого принципа, Зина? Объясни мне! Я честно не понимаю!
Зинаида замолчала. Занавеска упала.
Мы с Раисой стояли у крыльца и ждали.
Минута. Две. Пять.
Дверь открылась.
Зинаида стояла на пороге. Маленькая, сгорбленная, старая. Глаза красные.
– Заходите, – сказала она хрипло. – Только у меня чай закончился.
– Я принесла, – сказала Раиса и достала из сумки пачку.
Мы сидели втроём за столом на кухне Зинаиды. Как сорок лет назад. Только мы были уже не молодые, а старые. И кухня была другая – обветшалая, с потрескавшимся потолком и капающим краном.
– Сорок лет, – сказала Зинаида. – Ты хоть понимаешь, сколько это?
– Понимаю, – ответила я.
– Мой муж за это время умер. Дочь уехала. Внуков я вижу раз в год. Я тут одна сижу, в этом доме. И думаю о том, как мы раньше жили.
Раиса кивнула.
– Я тоже одна.
– И я, – сказала я.
Мы замолчали.
– Знаете, что самое смешное? – сказала Зинаида. – Я уже лет пятнадцать не помню, почему мы поссорились. В смысле, помню детали. Но не помню, почему это было так важно.
– Я тоже не помню, – сказала я.
– И я, – сказала Раиса.
– Мы потратили полжизни на ненависть. А теперь сидим тут и не можем вспомнить, из-за чего.
– Ложкин, – сказала Раиса.
– Да при чём тут Ложкин! – вспылила Зинаида. – Ложкин – это был повод! Причина – в нас! Мы хотели победить друг друга! Доказать, что мы лучше! И в итоге все трое проиграли!
Она была права. Я это понимала. Мы все понимали.
– И что теперь? – спросила Раиса.
– Не знаю, – сказала Зинаида. – Я уже не знаю, как дружить. Разучилась.
– Я тоже, – сказала я.
Мы снова замолчали.
– Можно попробовать, – сказала Раиса. – Начать сначала.
– В нашем возрасте? – усмехнулась Зинаида.
– А что, нельзя?
Зинаида посмотрела на нас. На меня, на Раису. На двух женщин, которых она ненавидела сорок лет.
– Можно, – сказала она наконец. – Наверное.
Прошла неделя.
Мы встречаемся каждый день. Пьём чай у Зинаиды, потому что у неё самая большая кухня. Раиса приносит пирожки. Я – варенье. Зинаида жалуется на здоровье.
Деревня в шоке.
– Вы слышали? Тамара с Зинаидой и Раисой помирились! После сорока лет!
– Не может быть!
– Я сама видела! Они вместе шли в магазин! И разговаривали!
– Чудеса!
Люди смотрят на нас и качают головами. Кто-то одобряет. Кто-то считает, что мы свихнулись.
Мне всё равно.
Я сижу за столом с двумя женщинами, которые были моими подругами сорок лет назад. И я понимаю, что мы потеряли столько времени. Столько лет. Столько возможностей.
Мы могли вместе открыть то свадебное бюро. Могли вместе растить детей и внуков. Могли вместе стареть. Вместо этого мы враждовали. Из-за мужика, который и не вспомнит, как нас зовут.
– Зинаида, – говорю я. – А ты хоть помнишь, как Ложкин выглядел?
Она задумывается.
– Высокий. Тёмные волосы. Кажется.
– Кажется?
– Ну, я не помню точно. Сорок лет прошло.
– А я помню, что у него были светлые глаза, – говорит Раиса.
– Серые, – говорит Зинаида.
– Нет, голубые.
– Серые!
Я смеюсь.
– Мы даже не помним, какие у него были глаза. А воевали сорок лет.
Зинаида тоже смеётся. И Раиса.
Мы сидим и смеёмся. Три старые женщины. Три бывшие свахи. Три бывшие врага.
И я думаю: может, оно того стоило? Может, нужно было пройти через эти сорок лет, чтобы понять, как глупо всё это было?
Или нет. Может, мы просто три дуры, которые потратили полжизни на ерунду.
Вчера звонила дочь.
– Мам, ты чего? – спросила она. – Мне соседка написала, что ты с Зинаидой помирилась. Это правда?
– Правда.
– После сорока лет?
– После сорока лет.
Дочь помолчала.
– Мам, ты уверена, что это хорошая идея? Вы же столько лет воевали.
– Именно поэтому и помирились. Надоело воевать.
– А если она опять что-нибудь выкинет?
– Не выкинет. Мы старые уже. Нам воевать некогда.
Дочь засмеялась.
– Ну ладно. Если тебе так лучше.
– Мне лучше.
Я положила трубку и подумала: а ведь правда лучше. Легче. Спокойнее. Как будто камень с души свалился.
Сорок лет я носила этот камень. Сорок лет он давил. И вот я его сбросила.
Раиса вчера сказала:
– Тамара, а ты не думала, что мы виноваты? Все три?
– В чём?
– В том, что Ложкин уехал. Если бы мы не устроили эту войну, может, он бы женился на ком-то из наших девок. И остался бы в деревне.
Я задумалась.
– Может быть.
– Мы так увлеклись враждой друг с другом, что забыли про главное – счастье невест. Мы хотели победить друг друга. А должны были думать о девках.
– Ты права.
– И в итоге никто не выиграл. Людка вышла замуж за другого. Наташка уехала. Светка намучилась. А Ложкин женился на городской.
– Карма, – сказала Зинаида.
– Может, и карма.
Сегодня утром я встала рано. Вышла на крыльцо. Солнце только поднималось. Роса блестела на траве.
Я смотрела на деревню, в которой прожила всю жизнь. На дома, на заборы, на огороды. На улицу, по которой я ходила тысячи раз.
Сорок лет войны. Сорок лет ненависти. И один жених, который давно женат на четвёртой.
Стоило ли оно того?
Часть меня говорит: нет, не стоило. Мы потеряли дружбу, время, возможности. Мы прожили полжизни в обиде и злости.
Другая часть говорит: а что мы могли сделать по-другому? Мы были молодые, горячие, гордые. Мы не умели уступать.
Третья часть говорит: не важно, что было. Важно, что есть. А есть – три старые женщины, которые наконец-то помирились.
Я не знаю, правильно ли мы сделали. Не знаю, простили ли мы друг друга по-настоящему. Не знаю, сможем ли мы снова стать подругами, как раньше.
Но я знаю одно: ненависть – это тяжело. Очень тяжело. Носить её сорок лет – это как носить камень на шее. Рано или поздно устаёшь.
Я устала.
Зинаида устала.
Раиса устала.
И мы сбросили этот камень. Наконец-то.
А Геннадий Ложкин живёт в городе со своей Мариной. Счастливо, наверное. И понятия не имеет, что три деревенские бабы воевали из-за него сорок лет.
Он и не вспомнит, как нас зовут.
А мы помним. Мы всё помним.
Но теперь это уже не важно.
Прошёл месяц с того дня, как мы помирились.
Зинаида по-прежнему ворчит. Раиса по-прежнему всё критикует. Я по-прежнему считаю себя правой.
Мы не стали лучшими подругами. Мы просто перестали быть врагами.
Иногда я смотрю на Зинаиду и думаю: а ведь она оклеветала Людку. Она сломала ей жизнь, пусть и временно. Это подло.
Иногда я смотрю на Раису и думаю: а ведь она врала про Светкиного отца. Это тоже подло.
И иногда я думаю о себе: а ведь я тоже была не ангел. Я кричала на них. Обвиняла. Угрожала.
Мы все были неправы. Все три.
Но я не уверена, что мы должны были мириться.
Сорок лет – это не просто срок. Это привычка. Это образ жизни. Это часть личности.
Я привыкла ненавидеть Зинаиду. Привыкла избегать Раису. Привыкла считать себя жертвой.
А теперь мне надо переучиваться. В шестьдесят восемь лет.
Это сложно.
Некоторые в деревне говорят, что я правильно сделала. Что мириться – это мудро. Что в нашем возрасте нельзя тратить время на обиды.
Другие говорят, что я продалась. Что простила непростительное. Что Зинаида и Раиса не заслуживают прощения.
А я не знаю, кто прав.
Мы провоевали сорок лет из-за мужика, который женился на четвёртой. Это факт.
Мы потеряли полжизни на ненависть. Это тоже факт.
Мы помирились. И это факт.
Но правильно ли мы поступили?
Перегнули мы тогда, в восемьдесят шестом? Или были правы, когда воевали?
И перегнула ли я сейчас, когда простила?
Что скажете, девочки?