Это началось в мае, с автобуса.
Я как раз поливала грядки с клубникой, когда калитка скрипнула, и я увидела мужа. Он нес две огромные клетчатые сумки, а за ним, мелкими шажками, опираясь на палку, шла Нина Петровна. Моя свекровь.
Я выключила шланг.
— Ой, Леночка, здравствуй, — пропела она голосом, которым обычно говорят с кошками или слабоумными. — Ну вот, приняли меня, старуху. Не думала, что на старости лет придется у сына на шее сидеть, да что поделать... Квартиру продали, а эти деньги... Сами знаете, молодым надо помогать.
Я посмотрела на мужа. Дима отвел глаза в сторону, делая вид, что сумка очень тяжелая и требует полной концентрации.
— Мама живет у нас, — сказал он, проходя мимо. — На даче. Воздух, природа. Век доживать.
Я хотела сказать, что век доживать буду, скорее всего, я, если она поселится у нас на веранде, но промолчала. Это была дача моих родителей. Мы её достраивали на мои кредиты. Но Дима считал, что раз он муж, значит, всё общее, включая мою способность терпеть.
Я вздохнула и пошла за ними, чтобы помочь распаковать вещи. И тут автобус, стоявший за калиткой, подал сигнал.
— Ой, чуть не забыли! — всплеснула руками Нина Петровна. — Там еще клетки. Димочка, сходи, милый.
Дима пошел. Через пять минут он вернулся, неся две огромные деревянные клетки, в которых что-то шевелилось, квохтало и источало аромат, от которого у меня защипало в носу.
— А это... что? — спросила я тихо.
— Курочки, — ласково сказала свекровь. — Двадцать штук. Несушки. Я без них не могу. Это как внуки. Почти.
— Нина Петровна, у нас нет курятника.
— А зачем курятник? — удивилась она, глядя на меня как на дурочку. — У вас же парник стоит. Поликарбонатный, большой. Красота! Там и тепло, и светло. Чего добру пропадать? Всё равно вы в нем только помидоры сажаете. А куры — это ж яйца. Свежие, деревенские. Вам же лучше будет.
Я открыла рот. Парник я ставила три года назад. Сама. Собственноручно собирала каркас, тратила последние деньги на хороший поликарбонат. Я выращивала там рассаду, ранние огурцы, перцы. Это было мое место. Моя гордость. Моя терапия.
— Дима, — позвала я мужа.
— Лен, ну чего ты? — он пожал плечами, наконец-то поставив клетки на траву. — Мама права. Помидоры можно и в огороде посадить. А курам правда нужен угол. Месяц поживут, а там видно будет.
— Месяц? — переспросила я.
— Ну, или до осени, — добавила свекровь, ковыряя палкой мою клумбу с пионами. — Осенью, говорят, кур легче резать.
Меня передернуло. Я представила, как мы всей семьей режем кур. Потом представила, как я варю суп из этих «внуков». Потом представила, как парник, пахнущий землей и зеленью, превращается в птичий барак.
— Пусть живут, — сказала я, глотая обиду. — Но в парнике. Только временно.
— Умница, — кивнула свекровь и пошла выбирать себе комнату на веранде, хотя мы договаривались, что она будет жить в маленькой пристройке.
Вечером я сидела на крыльце и смотрела, как Дима перетаскивает мою рассаду в холодный открытый грунт. Куры уже были в парнике. Я слышала их довольное кудахтанье. Они явно чувствовали себя лучше, чем я.
Запах свободы
Первая неделя прошла в режиме «выживание».
Куры оказались шумными соседями. Они начинали орать в пять утра, требуя завтрака. Нина Петровна вставала вместе с ними и начинала греметь кастрюлями на кухне (моей кухне!), чтобы сварить им мешанку. Запах вареной картошки с комбикормом въедался в шторы.
— Мама, можно я буду спать до семи? — жалобно спросила я.
— Ой, Леночка, так это ж деревенская жизнь, — улыбалась она, сыпля мне в кофе вместо сахара соль (проверила потом — не случайно). — Привыкай. Ты ж теперь дачница.
Моя дача переставала быть моей. Моя кухня стала общепитом. Мой парник стал курятником.
Я пыталась найти поддержку у мужа. Но Дима, который раньше помогал мне с грядками, теперь чинил курятник (парник), заколачивая щели, чтобы не дуло на кур. Я спросила, почему он не заколотил щели в моей теплице, где дуло на рассаду. Он сказал, что курам холод страшнее.
— Лен, они же живые. Несут яйца.
Яйца они несли. Но есть их мне не хотелось. Я представляла, как эти яйца выходят из этих кур, которые живут в моем парнике, и меня мутило. Я покупала яйца в магазине, пряча их на нижней полке холодильника, за кастрюлями. Нина Петровна каждое утро совала мне под нос миску с теплыми яйцами:
— На, кушай, витаминчики. А то худая какая, страшно глянуть. Рожать когда будешь? Я внуков хочу.
Вопрос о внуках стал ежедневным ритуалом.
Конфликт нарастал не спеша, как тесто в кастрюле. Я перестала выходить на крыльцо с утра. Я вылезала через окно спальни и уходила в лес, лишь бы не видеть, как она кормит своих «деток».
Однажды я зашла в парник.
И то, что я увидела, заставило меня замереть на пороге.
Земля, моя черная, удобренная, перекопанная земля, была покрыта слоем помета. В углу куры разрыли яму, там теперь была пылевая ванна. Кусты помидоров, которые я не успела пересадить, стояли ободранные, склеванные до костяных скелетов. Поликарбонатные стены изнутри были зелеными от водорослей и грязных разводов. В воздухе висела пыль и аммиак.
Я стояла и смотрела на этот апокалипсис. Мой храм превратили в сортир.
Я вышла. Молча взяла ведро, тряпку, лопату. Зашла обратно. Начала убирать.
Куры шарахались от меня, кудахтали, били крыльями, поднимая тучу перьев. Я закашлялась, но продолжала. Через десять минут прибежала Нина Петровна.
— Ты что делаешь?! — закричала она, пытаясь выхватить у меня лопату. — Ты им стресс устраиваешь! Они нестись перестанут!
— А меня это волнует? — спросила я, не оборачиваясь. — Это мой парник. Здесь должна быть чистота.
— Тут теперь куры живут! — топнула она ногой. — Это их дом! А ты со своей лопатой...
— Я вычищу это дерьмо, — сказала я, поворачиваясь к ней. — И вынесу его вон.
— Не трогай их! — взвизгнула она. — Дима! Дима!
Прибежал Дима. Посмотрел на меня, на мать, на лопату. Взял меня за руку и вывел из парника.
— Лен, успокойся. Ну чего ты в самом деле? Птица же...
— Это был мой парник, — сказала я ему тихо, глядя в глаза. — Мой. Я его собирала. Я в нем работала. Я в него душу вложила. А теперь там... ты чувствуешь этот запах? Он никогда не выветрится.
— Выветрится, — пообещал Дима, но как-то неуверенно.
— А если бы я тебе сказала, что мы будем держать корову в твоем гараже? — спросила я. — Чтобы она там жила, гадила на твои инструменты и спала на твоем верстаке?
— Гараж — это другое, — нахмурился он. — Там техника. А тут земля. Земля всё стерпит.
Земля — стерпит. Я — стерплю. Все стерпят, лишь бы маме было хорошо.
В ту ночь я не спала. Я лежала и смотрела в потолок. Свекровь храпела на веранде так, что дрожали стекла. Куры изредка квохтали в парнике. Мне казалось, они смеются надо мной.
Яйцо кукушки
Прошло две недели. Куры освоились окончательно. Нина Петровна чувствовала себя хозяйкой.
Она переставила посуду в моем шкафу, потому что «так удобнее». Она вешала сушить свои тряпки на мою бельевую веревку, хотя своя была рядом. Она мыла пол в доме своей тряпкой, которая пахла курятником.
— Нина Петровна, у вас своя тряпка есть, для дома, — заметила я, когда она протерла стол этой вонючей субстанцией.
— Одна тряпка, другая, — отмахнулась она. — Бактерии везде одинаковые. Не выдумывай.
Я перестала есть за этим столом. Я брала тарелку и уходила на крыльцо.
Дима делал вид, что ничего не происходит. Он уходил на рыбалку с утра до вечера. Ему было проще не замечать конфликта, чем его решать.
Однажды я заметила странность.
Куры, которые неслись стабильно каждое утро, вдруг стали нестись реже. Нина Петровна ходила хмурая, собирала по 5–6 яиц вместо 15–16.
— Стресс у них, — бормотала она, косясь на меня. — Чужая энергетика.
Я не придала значения. Но через пару дней я зашла в сарай за граблями и увидела то, от чего у меня похолодело внутри.
В углу сарая, за старыми ящиками, стояло ведро. В ведре лежали яйца. Много. Штук сорок, не меньше.
Я достала одно. Оно было грязное, с прилипшими перьями. Такими яйцами торгуют на рынке «свои» бабульки.
Я всё поняла.
Нина Петровна не просто держала кур. Она вела бизнес. Часть яиц она продавала. Но куры неслись плохо, и она, видимо, придерживала товар, чтобы продать побольше за раз.
Но главное было не в этом. Яйца в ведре были... разные. Некоторые были белые, некоторые коричневые, некоторые в крапинку. А наши куры были все рыжие. И несли коричневые.
Я взяла одно белое яйцо и вышла из сарая.
Вечером, когда свекровь кормила кур, я подошла к ней.
— Нина Петровна, а чьи это яйца в сарае?
Она замерла. Выпрямилась. Посмотрела на меня с тем самым прищуром, который я ненавидела.
— В сарае? Какие яйца? Ты, Леночка, наверное, обозналась. Там мыши, крысы, мало ли что. Не ходи в сарай, упадешь еще.
— Я не упала, — сказала я. — Я нашла ведро. Там сорок яиц. И половина из них — белые.
Она молчала. Потом усмехнулась.
— Ах, эти... Это я для разнообразия купила. Других кур. Они в другом углу живут.
— В каком другом углу? У нас двадцать кур. Рыжих. Я считала.
— Ты моих кур не считай, — голос её стал жестким. — Это мои куры. Я их кормлю. Я с ними вожусь. А ты только с лопатой лезешь. Не твое дело.
— Парник мой, — напомнила я. — Значит, и куры в нем — моя головная боль.
Она ничего не ответила, отвернулась и пошла в дом. Но я видела, как у неё дрожали руки.
Ночью я не спала. Мне казалось, что вокруг меня плетется какая-то паутина. Куры, яйца, её странные взгляды. Зачем ей белые яйца? Почему она их прячет?
Я выскользнула из постели, накинула куртку и пошла в парник.
Ночь была лунная. В парнике было светло, как в аквариуме. Куры спали на насестах, которые смастерил Дима. Я посветила фонариком.
В углу, за фанерным листом, который я раньше не замечала, был ещё один закуток. Я отодвинула фанеру.
Там сидели три белые курицы. Не рыжие. Белые. Чистые, ухоженные, непохожие на наших замызганных несушек. Они спали на отдельной подстилке из свежего сена.
Я посветила под ноги. Там, в гнезде, лежали яйца. Белые. Штук десять.
Я выключила фонарь и вышла. Меня трясло. Не от холода. От злости и какого-то липкого страха.
Она что, контрабандой кур завезла? Или это не её куры? Или она их украла? Или... я гнала мысли прочь, но одна из них застряла занозой:
А если эти куры — не для яиц? Если они для чего-то другого?
Перья и иглы
Утром я решила действовать напрямую.
— Дима, — сказала я за завтраком. — Твоя мама прячет в парнике белых кур. И яйца белые. И продает их, наверное. Ты знал?
Дима поперхнулся чаем.
— Каких белых?
— Спроси у мамы.
Нина Петровна, стоявшая у плиты, резко обернулась. Глаза у неё были злые, колючие.
— Я ничего не прячу. Это мои куры. Я имею право держать любых кур.
— В моем парнике? — уточнила я.
— В парнике, который стоит на земле моего сына! — отрезала она.
— Дача моих родителей! — я повысила голос. — И участок мой! По документам!
— Дима! — взвизгнула она. — Ты слышишь, как она с матерью разговаривает?
Дима сидел, вжав голову в плечи. Он был похож на провинившегося школьника.
— Лен, ну чего ты завелась? Ну куры, ну белые. Какая разница?
— Разница в том, что она мне врет! — крикнула я. — И эти куры откуда-то взялись. Может, они краденые?
— Как ты смеешь! — Нина Петровна бросила полотенце на стол. — Это мои кровные куры! Я их выменяла! На рынке!
— На что выменяла? На наши яйца?
Она замолчала. И в этом молчании было признание.
Я встала из-за стола.
— Всё. Хватит. Завтра же этих белых кур не будет в моем парнике. Или я сама их... куда-нибудь дену.
— Тронешь кур — прокляну! — крикнула она мне вслед.
Я ушла в лес. Просидела там до вечера. Когда вернулась, дом был тих. Дима спал на диване. Свекровь храпела. Я заглянула в парник. Белые куры были на месте. Живы. Но я заметила странность: одна из них была накрыта тряпкой. Как больная.
Я не придала значения.
На следующий день случилось то, что я запомню на всю жизнь.
Я работала в огороде, полола морковь. Было жарко. Вдруг из дома вышла Нина Петровна. Она несла миску с мешанкой для кур. Но шла она не к парнику, а к сараю. Я нахмурилась. В сарае кур не было.
Я тихо пошла за ней. Заглянула в щель.
Она сидела на чурбаке, спиной ко мне, и что-то делала с курицей. С той самой белой, которая была накрыта. Курица лежала у неё на коленях, как кошка, и не двигалась. Свекровь держала в руках иголку с ниткой и... зашивала курице живот.
Я отшатнулась. Мне показалось, что я сошла с ума.
Я снова посмотрела. Нет, она реально зашивала. Белыми нитками. Аккуратно, как хирург.
Курица была жива? Она дышала? Я не видела.
Я не выдержала. Толкнула дверь.
— Что вы делаете?!
Нина Петровна вздрогнула, но не обернулась.
— Не подходи, — сказала она тихо. — Не мешай.
— Вы ей живот шьете?! Она живая?!
— Живая, — спокойно ответила свекровь. — Ей операция нужна. Я сама делаю. Я умею.
Я подошла ближе. У курицы действительно был разрез на животе, аккуратно зашитый наполовину. Крови почти не было. Курица смотрела на меня мутным глазом и слабо дышала.
— Зачем? — прошептала я.
Нина Петровна закончила шов, откусила нитку, погладила курицу по голове. Та закрыла глаза.
— Я не могу тебе рассказать, — сказала она. — Не сейчас. Но ты поймешь. Скоро.
Она взяла курицу на руки, встала и вышла из сарая, оставив меня в полном ступоре.
Я стояла и смотрела на чурбак, на котором остались капли крови и белая нитка. Что это было? Бред сумасшедшей? Или что-то страшное?
Весь день я ходила как в тумане. Диме я не сказала — он бы не поверил. Он бы сказал, что мама просто лечит птицу, она добрая.
К вечеру я решила, что должна узнать правду. Я дождалась, когда все уснут, и пошла в сарай. Но там было пусто. Только запах сена и железо.
Я пошла в парник. Белые куры были все на месте. Та, зашитая, сидела в углу отдельно, накрытая тряпкой. Она спала.
Я присела на корточки и откинула тряпку.
Курица открыла глаза. И посмотрела на меня.
И в этом взгляде не было птичьего. Слишком осмысленный. Слишком человеческий.
Я вскочила и выбежала из парника. Сердце колотилось, как бешеное.
Я не спала всю ночь. А утром не стало Димы.
Квохтанье тишины
Дима исчез.
Утром его кровать была пуста. Удочки на месте, машина во дворе. Я обошла участок, лес, берег реки. Нигде.
Нина Петровна сидела на крыльце и чистила картошку. Спокойная, как удав.
— Где Дима? — спросила я.
— Ушел, — пожала она плечами. — Сказал, по делам.
— Какие дела? У него машина тут.
— Может, пешком пошел. Подышать.
Я почувствовала, как внутри разрастается ледяной ком.
Я обыскала дом. В комнате свекрови я нашла странную вещь: блокнот, исписанный какими-то схемами и датами. И фотографию. Старую, черно-белую. На фотографии — молодая Нина Петровна в белом халате, с группой людей в таких же халатах. Надпись сзади: «НИИ Птицепром, 1985 г., лаборатория генетики».
Генетика. Лаборатория. Куры.
Я похолодела.
Я вышла на крыльцо с фотографией.
— Вы работали в НИИ?
Она подняла на меня глаза. В них мелькнуло удивление, потом понимание, потом что-то похожее на усталость.
— Да. Всю жизнь.
— Чем вы занимались?
— Селекцией. Выведением новых пород.
— При чем тут куры с зашитым животом? — мой голос дрожал.
Она отложила картошку, вытерла руки о фартук и посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом.
— Садись, Лена. Пора тебе рассказать.
Я села.
— Ты думаешь, зачем я приехала? Доживать? — усмехнулась она. — Я приехала работу закончить. Ту, что начали в институте. В девяностых всё закрыли, разработки сожгли. Но я сохранила. Материал. Чертежи. Знания.
— Какие разработки?
— Мы искали способ продления жизни, — сказала она просто. — Через пересадку клеток. Эксперименты на птицах дали результат. Мы научились... сохранять. Но институт закрыли, всё запретили. Сказали — антинаучно, античеловечно.
Я смотрела на неё и не верила.
— При чем тут куры?
— Куры — носители, — объяснила она. — В них можно имплантировать материал. Они живут долго, не болеют. А если имплантировать... не только клетки...
— Что? — прошептала я.
— Сознание, — сказала она. — Мы научились переносить сознание. В птицу. Временно. Как в резервуар. А потом, когда тело восстановится, можно вернуть обратно.
Мне показалось, что земля уходит из-под ног.
— Дима... — выдохнула я.
— Дима устал, — вздохнула она. — От тебя устал. От скандалов. От жизни. Он попросил меня помочь. Я помогла.
Я вскочила.
— Где он?!
— Там, — кивнула она в сторону парника. — В белой курице. Той, что с зашитым животом. Он сам выбрал. Сказал, хочет покоя. Хочет, чтобы его оставили в покое. А ты бы оставила? Ты бы пилила его дальше, да?
Я побежала в парник. Ворвалась. Белая курица сидела в углу, накрытая тряпкой. Я сорвала тряпку.
Курица посмотрела на меня. Медленно моргнула. И наклонила голову, как делал Дима, когда был чем-то озадачен.
— Дима? — позвала я шепотом.
Курица качнулась на лапках. Издала тихое, почти человеческое «ко-ко», но в этом звуке мне почудилась знакомая интонация.
Я зарыдала.
Последнее яйцо
Неделя после этого была адом.
Я носила еду в парник отдельно для «Димы». Он ел аккуратно, как человек, стараясь не пачкать клюв. Он спал отдельно от других кур. Он смотрел на меня, когда я приходила, и в его птичьих глазах я читала боль, тоску и... облегчение.
Он действительно устал. От меня. От нашей жизни. От вечных претензий. Он предпочел стать курицей, чем мужем.
Нина Петровна наблюдала за мной с крыльца. Она больше не скрывалась. Она работала. Каждый день она заходила в сарай, делала какие-то манипуляции с другими курами, что-то записывала в блокнот.
— Вы можете его вернуть? — спросила я однажды.
— Могу, — кивнула она. — Но он не хочет. Спроси у него сама.
Я спрашивала. Я сидела в парнике часами, смотрела на белую курицу и говорила, говорила. Просила прощения. Клялась, что всё исправлю. Что выселю свекровь. Что уберем парник. Что будем жить по-другому.
Курица слушала. Иногда кивала головой. Иногда подходила и терлась головой о мою руку. Но когда я предлагала вернуться, она отходила в угол и отворачивалась.
— Он не верит тебе, — сказала Нина Петровна. — Он считает, что так лучше. Здесь его любят. Здесь нет скандалов. Есть зерно, вода, солнце. И тишина.
Я сходила с ума.
А потом случилось то, что случилось.
В субботу я пришла в парник и не нашла «Диму». Белой курицы не было в углу. Я обыскала весь парник. Её нигде не было.
Я выбежала и увидела Нину Петровну. Она стояла у сарая с ножом в руке. На руках у неё была та самая белая курица. Мертвая. Окровавленная.
— Что вы наделали?! — закричала я. — Это же Дима!
— Я знаю, — спокойно сказала она. — Он просил.
— Что?!
— Он устал быть курицей, — сказала она. — И не хотел быть человеком. Он попросил меня... освободить его. Совсем.
Я упала на колени. В голове билась одна мысль: это я виновата. Я довела. Я пилила. Я ненавидела его мать больше, чем любила его.
— Зачем? — прошептала я. — Зачем вы мне рассказали?
— Чтобы ты поняла, — ответила свекровь, отбрасывая тушку в сторону. — Цена твоего характера. Ты хотела, чтобы всё было по-твоему. Парник — твой. Дача — твоя. Жизнь — твоя. А он просто хотел покоя. И нашёл его. В последнем яйце.
— В каком яйце?
— Перед этим он снёс яйцо, — усмехнулась она. — Последнее. Я сварила его и съела. Теперь часть его — во мне. Так что не переживай, невестка. Твой муж всегда будет со мной. В моей крови.
Она развернулась и пошла в дом, оставив меня в пыли, рядом с курицей, которая ещё час назад была моим мужем.
Я сидела и смотрела на перья. В голове было пусто. Только ветер шумел в кронах деревьев, да куры кудахтали в парнике, не подозревая, что одна из них была человеком.
Она сидела в пыли, рядом с остывающим тельцем белой курицы, и смотрела, как ветер шевелит перья. В голове было пусто и звонко, как в разбитом колоколе. Свекровь ушла в дом, хлопнув дверью, и этот звук вывел Лену из ступора. Она медленно поднялась, подошла к курице, присела на корточки. Перья были мягкие, тёплые ещё. Дима...
— Ну ты даёшь, — раздалось сзади. — Я тут всего на пару дней, а ты уже с курами разговариваешь?
Лена замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Она медленно, с хрустом в шее, обернулась.
На дорожке стоял Дима. Живой. В руках — пакет из аптеки, на плече — старая куртка. Он смотрел на неё с улыбкой, но в глазах уже появилось беспокойство.
— Ты чего такая бледная? И чего ты тут сидишь? — он подошёл, присел рядом, положил руку ей на плечо. — Лен?
Она смотрела на его руку. Тёплую, настоящую. Потом перевела взгляд на мёртвую курицу, потом снова на него. И зарыдала. Не красиво, не театрально, а навзрыд, по-бабьи, размазывая слёзы по щекам.
— Дима... Дима, это ты... живой... — она вцепилась в его куртку, прижалась лицом. — А я думала... я думала, ты в курице...
— В какой курице? — он опешил, но обнял её крепко. — Лен, ты о чём? Я в город ездил. Ты же знаешь, я тебе говорил. Ну, записку оставлял.
— Записку? — она отстранилась, вытерла лицо. — Какую записку?
— На холодильнике. Красным магнитом прижал. «Уехал в город, вернусь через пару дней». Ты что, не видела?
Лена помотала головой. Записку она не видела. Видимо, свекровь её сняла и выбросила.
— Дима, — заговорила она, задыхаясь. — Твоя мама... она мне такое рассказала... Про НИИ, про опыты, про то, что ты сознание перенёс в курицу. И что она эту курицу зарезала и яйцо съела, и ты теперь в ней...
Дима побледнел. Посмотрел на курицу, потом на дом.
— Мама... — выдохнул он. — Я же за этим и ездил. За результатами. Я тебе не говорил раньше, не хотел расстраивать. Но она последнее время совсем странная стала. Забывала слова, путала дни. Я её в клинику возил, на обследование. Сегодня результаты получил.
Он полез в пакет, достал бумаги.
— Вот, смотри. Диагноз: сосудистая деменция, бредовый синдром. Врач сказал, что у неё галлюцинации и ложные воспоминания. Она могла придумать всё что угодно. Про НИИ, про опыты... Она там работала когда-то, да, но это было сорок лет назад. А теперь её мозг смешал прошлое с настоящим.
Лена смотрела на бумаги, на печати, на заключение психиатра. И постепенно до неё доходил ужас не меньший, чем от рассказа свекрови. Она жила с сумасшедшей. Которая резала кур, зашивала им животы и верила, что переносит души.
— Она опасна, — тихо сказала Лена. — Не для нас, может, для себя. Дима, она могла бы и правда что-то с собой сделать. Или с нами.
Дима молчал, сжимая бумаги. Потом решительно встал.
— Надо везти её в стационар. Там помогут. Под наблюдение. Доживать... под профессиональным наблюдением.
— Она не согласится.
— Придётся. У меня есть право. Я сын.
В доме загремела посуда. Нина Петровна вышла на крыльцо, увидела сына, и лицо её исказилось — сначала радостью, потом недоумением, а потом злобой.
— Дима?! А ты как здесь? Ты же... ты же в курице был!
Дима поднялся на крыльцо, взял мать за руку.
— Мам, пойдём в дом. Нам поговорить надо. И собирать вещи. Ты поедешь в хорошее место, там о тебе позаботятся.
— В какое место? — она вырывалась. — Я не поеду! Я здесь кур кормлю! Я опыты ставлю!
— Мам, нет никаких опытов, — мягко, но твёрдо сказал Дима. — Ты больна. Тебе лечиться надо.
Лена смотрела на эту сцену со стороны. И вдруг ей стало жаль эту старуху. Жалко до слёз. Она подошла, взяла свекровь за другую руку.
— Нина Петровна, мы приедем к вам. И кур навестим. Всё будет хорошо.
— Врёте! — крикнула та, но уже слабее. — Вы меня в психушку... а я не сумасшедшая... я учёный...
Через час приехала машина. Дима договорился, оформил. Нина Петровна сидела на заднем сиденье, сжимая в руках старое фото из НИИ, и бормотала что-то про белых кур и золотые яйца.
Когда машина скрылась за поворотом, Лена выдохнула. И тут же почувствовала такую усталость, что ноги подкосились. Дима подхватил её, обнял.
— Прости, что не сказал раньше. Думал, само рассосётся. Думал, просто возраст. А оно вон как...
— Дима, — прошептала Лена. — Мы теперь всегда будем друг другу всё говорить? Всё-всё?
— Всегда, — пообещал он. — Даже если это страшно или стыдно.
Они стояли посреди участка, обнявшись. Куры кудахтали в парнике, требуя еды.
— Пойдём чистить, — сказала Лена. — Этот парник. Вместе.
— Вместе, — кивнул Дима.
Они взяли вёдра, тряпки, лопаты. Зашли внутрь. Вонь ударила в нос, но Лена уже не чувствовала отвращения. Это была просто грязь. Которую можно убрать.
Они работали молча, бок о бок. Дима выгребал помёт, Лена мыла стены. Куры возмущённо бегали по двору, куда их временно выселили. К вечеру парник сиял чистотой. Пахло хлоркой и свежестью. Лена воткнула в землю первый кустик рассады, чудом уцелевшей в углу.
— Знаешь, — сказала она, разгибая спину. — А я ведь правда думала, что ты курица. И мне было так страшно. Но ещё страшнее было от того, что я тебя, наверное, довела. Своими претензиями.
— Не довела, — улыбнулся Дима. — Я просто толстокожий. И люблю тебя. Дуру такую.
Она шлёпнула его тряпкой. Он засмеялся.
Вечером они сидели на крыльце, пили чай и молчали. Молчание было лёгким, как облако. В нём уместились и прощение, и благодарность, и обещание.