В мемуарах Аркадия Кошко, бывшего начальника Московской сыскной полиции, есть одна глава, которую он явно писал с особым чувством. Не потому, что дело было сложным, ведь арестовать преступника удалось за несколько дней.
Дело было в том, что много лет спустя, уже в эмиграции, до Кошко дошла весть: человек, которого он когда-то отправил на виселицу, не только жив, но и при должности. Он работает в ЧК и занимается ровно тем, чем занимался всегда, то есть губит людей, только теперь с мандатом в кармане.
В 1913 году Москва была городом оживлённым и по-своему беспечным. Публика каталась на трамваях, обедала у Тестова и Крынкина, справляла трёхсотлетие дома Романовых.
Полицейская хроника, конечно, существовала, и карманников в Москве водилось предостаточно, но страха в этом не было. Он начался, когда по городу пошли убийства, одно за другим, с перерывом в неделю-две, и следствие быстро установило, что все они связаны между собой.
Жертв обирали дочиста, до нательного белья, и убивали колющим оружием. Кошко позднее вспоминал:
«Тяжёлые месяцы выпали на мою долю в 1913 году! Москва была терроризирована серией вооружённых грабежей, сопровождавшихся убийствами».
Вот только несколько эпизодов.
По дороге на Воробьёвы горы, в ресторан Крынкина (модное по тем временам место, где пили шампанское с видом на всю Москву), была убита молодая пара вместе с извозчиком.
За Драгомиловской заставой убили и ограбили коммерсанта Белостоцкого, а ехавшего с ним родственника тяжело ранили.
В селе Богородском расправились с двумя старухами, одна из которых была вдовой местного священника.
А в Коломне банда несколько часов терроризировала семью Яковлевых и, как потом выяснилось, деньги были не главной целью.
Когда подельников начали брать одного за другим, все они на допросах говорили одно и то же. Кошко записывал показания и, по его собственным словам, не верил ушам.
— Это был зверь, - твердили арестованные, и руки у каждого при этом тряслись. - В убийствах людей он находил наслаждение, пролитие человеческой крови давало ему своеобразную сладострастную отраду.
Кошко стал выяснять подробности.
«Мясницкий ученик», парень с неимоверно широким туловищем и руками чуть ли не ниже колен (по словам Кошко, он внешностью напоминал орангутанга), замялся и опустил глаза.
— Когда жертва переставала сопротивляться, - выдавил он, - Сашка никому не позволял её добить. Оставлял для себя.
Вот тут, читатель, я прошу обратить внимание на эту подробность, потому что в ней вся суть истории. Человек губил людей не ради наживы, хотя и грабил, ему нужен был сам процесс.
Кто же он был, этот зверь?
Его звали Александр Самышкин, а кличку Семинарист он получил за три курса духовной семинарии, из которой был отчислен (или ушёл сам, тут источники расходятся).
Сын городского головы из уездного города Пензенской губернии, мальчик из приличной семьи, с образованием и манерами.
Записки Кошко сохранили для нас его портрет.
Ростом Самышкин был высок, лицо смуглое и красивое, чёрные усы закручены колечком. Ходил он вразвалку, а взгляд имел такой, что люди отводили глаза.
«Меня поразило в его лице выражение неуклонной воли и властности с примесью презрения», - отмечал Кошко.
Словом, человек видный, при встрече с которым собеседники невольно признавали в нём интеллигента, и Самышкин, надо сказать, этим очень дорожил.
Банда у него была небольшая, пять человек, но держал он их в абсолютном повиновении. Одного ослушника убил, другого за провинность тяжело ранил. Методы устрашения были такие, что никто не смел перечить.
А вот как вышли на банду, история поучительная и по-своему забавная (если к делу об убийствах вообще применимо слово «забавное»).
Полиция нашла у родственников одного из подозреваемых женское платье, которое опознали как снятое с дамы, убитой по дороге в ресторан Крынкина. Родственники две недели клялись, что ничего не знают. Кошко пришлось прибегнуть к «подсадке», старому полицейскому фокусу, после чего ниточка потянулась к пивоваренному заводу.
Искали некоего «рабочего Французова», но рабочего с такой фамилией на заводе не оказалось. Зато незадолго до этого там работал некий Колька по прозвищу Француз. Фамилия его была Фортунатов, а Французом прозвали за «французскую болезнь».
Кольку-Француза задержали, и он выложил всё. Банда состояла из пяти человек. Главарь, Сашка Самышкин, он же Семинарист, потом слесарь с пивоваренного завода, «мясницкий ученик», как называл его сам Кошко, брат этого ученика и Фортунатов.
Все были арестованы в тот же день, кроме главаря, чей адрес не знал никто.
Здесь Кошко пришлось поработать лично. По агентурным данным стало известно, что Самышкин время от времени сбывает ценные бумаги, снятые с убитых, в меняльных лавках на Ильинке. Устроили засаду.
Филёры мёрзли за витриной третий час, когда в лавку вошёл высокий смуглый человек с чёрными усиками, небрежно выложил на прилавок пачку процентных бумаг и стал ждать. Филёры подали сигнал, и Самышкина скрутили.
Но тут, к удивлению полицейских, вмешалась толпа. Зеваки, понятия не имевшие, кого арестовывают, кинулись «выручать» задержанного (в те времена народ полицию не жаловал, и любой арест на улице мог обернуться стихийным бунтом).
— Держите его крепче, здоровый оказался, - крикнул Кошко, протискиваясь сквозь толпу к автомобилю.
Самышкин, впрочем, не сопротивлялся. Шёл спокойно, оглядывая зевак с привычным выражением презрения, которое Кошко потом так подробно опишет в мемуарах. Его увезли в Малый Гнездниковский переулок, где располагалась сыскная полиция.
И вот на допросе Кошко обратился к задержанному на «ты», как было принято с преступниками.
— Вы меня, пожалуйста, не тыкайте, - спокойно сказал Самышкин, глядя начальнику сыска прямо в глаза. - Не забывайте, что я такой же интеллигент, как и вы.
Кошко, человек бывалый, повидавший за годы службы всякое, был ошарашен. Перед ним сидел серийный убийца, мучивший жертвы часами, а обиделся он на «ты».
Вот и подумайте, читатель, что это был за персонаж.
Суд приговорил Самышкина к повешению. Казалось бы, история закончена, и мы могли бы перевернуть страницу, но в том же 1913 году Россия отмечала трёхсотлетие династии Романовых, и по этому случаю была объявлена широкая амнистия.
Смертную казнь Самышкину заменили двадцатью годами каторги. Романовы, которых через пять лет расстреляют в подвале Ипатьевского дома, собственноручно спасли жизнь будущему чекисту.
Двадцать лет каторги, срок долгий, но Самышкину суждено было отсидеть всего четыре года. В марте 1917-го Временное правительство объявило свою амнистию (куда более щедрую, чем романовская), и из тюрем, лагерей и каторжных поселений хлынули на волю тысячи преступников. По тёмным улицам Москвы и Петрограда зашатались пёстро одетые толпы бывших каторжан, многие из которых даже не успели переодеться и щеголяли в арестантских халатах из грубого сукна.
У совсем отпетых на спине халата красовался бубновый туз, вшитый в ткань жёлтый ромб, знак рецидивиста и мишень для конвоя на случай побега.
Народ прозвал их «птенцами Керенского». Среди этих «птенцов» был и Сашка Семинарист.
Якобы его освободили для отправки на фронт, но до фронта Самышкин, понятное дело, не доехал. Он вернулся в Москву и первым делом занялся тем, что отложил на четыре каторжных года.
Он начал мстить. Из пяти бывших подельников двое, слесарь и «мясницкий ученик», на суде дали против него показания. Оба были убиты вскоре после возвращения Семинариста в Москву.
Кто это сделал, полиция (к тому времени уже агонизировавшая) выяснять не стала, да и некому было выяснять, потому что Россия летела в пропасть и никого в общем хаосе это не интересовало.
А в 1918 году Сашка Семинарист нашёл себе идеальную работу.
Вот что нужно понимать, читатель, про первые месяцы ВЧК.
Организация росла как на дрожжах, полномочия расширялись с каждым декретом, а кадров катастрофически не хватало. Найти людей одновременно партийных, грамотных и «классово чистых» в условиях Гражданской войны было почти невозможно.
Проверить биографию новобранца тоже не представлялось возможным. Брали кого попало, в том числе бывших анархистов и эсеров, а заодно и преступников, которых новая власть официально считала «социально близким элементом».
Чистками кадров занялись позднее, а пока двери ЧК были открыты для всех, кто готов был «бороться с контрреволюцией». Семинарист, надо полагать, готов был бороться с чем угодно, лишь бы при этом давали убивать.
«Именно из этих рядов в чекисты попал в 1918 году такой «социально близкий» персонаж, как Александр Самышкин, известный полиции Российской империи под кличкой Сашка Семинарист», - пишет А. Лаврин.
Здесь, правда, необходима оговорка. В источниках существует путаница имён. Кошко в мемуарах называет главаря банды Самышкиным, а Фортунатовым называет лишь одного из подельников, Кольку-Француза.
Позднейшие авторы, по-видимому, перепутали имена, но речь идёт об одном и том же человеке, о Сашке Семинаристе, и суть от этого не меняется.
Получив мандат ЧК, Самышкин, по словам Лаврина, вновь подкручивал усы и творил зверства, не таясь от людей и закона. Человек с повадками хищника получил государственную лицензию на насилие и дал волю своей натуре, как деликатно сформулировано в источниках.
Длилось это недолго.
В 1920 году Самышкина казнили свои же, чекисты. По свидетельству Кошко, «большевикам Сашка чем-то не угодил и был ими расстрелян».
Организация, которая в те годы расстреливала заложников списками, сочла зверства Сашки Семинариста чрезмерными. Что же он вытворял, если даже по меркам ЧК образца 1920 года это было чересчур?
А Кошко к тому времени был уже далеко. Детективное агентство в Константинополе, затем пароход во Францию, политическое убежище в 1923 году и тоскливая парижская жизнь.
Англичане из Скотланд-Ярда звали его к себе, но он отказался, потому что всё надеялся вернуться.
«Тяжёлая старость мне выпала на долю, - писал он. - Оторванный от родины, растеряв многих близких, утратив средства, я очутился в Париже, где и принялся тянуть серенькую, бесцельную и никому теперь не нужную жизнь».
Скончался он 24 декабря 1928 года, в канун католического Рождества.
Романовская амнистия подарила Сашке Семинаристу четыре лишних года. Керенский вернул ему свободу, а революция нашла ему идеальную работу, которой он и занимался до тех пор, пока его не казнили те же люди, что наняли.