«…Соболезнуем вашей утрате…»
Лидия кивала, не вслушиваясь. Фразы были одинаковые, как штамп на справке. Люди подходили, брали её за руку, говорили: «держитесь, Лидия Сергеевна», «он был замечательный человек», «великая потеря для школы, да и для всего города».
Она смотрела куда-то поверх их голов. На крышку лакированного гроба, на белые лилии, на рамку с его фотографией.
На фотографии Виктор Петрович улыбался, как умел — чуть скованно, официально. Та самая «директорская» улыбка, которую Лидия за сорок лет совместной жизни знала лучше, чем его профиль.
«Замечательный человек…» — машинально повторила она про себя. — «Для кого замечательный? Для завучей? Для начальства из отдела образования?»
Слова не цепляли. Внутри было не горе, а странная пустота, как в кабинете после ремонта, когда ещё не занесли мебель.
— Лидия Сергеевна, если нужно будет с документами помочь — вы только скажите, — громко шепнул кто-то из завучей, наклоняясь к её уху. — Мы всё оформим.
«Конечно, оформим, — подумала Лидия. — Вы же без него теперь сами как без головы. А я кто? Вдовствующая вывеска?»
Кто-то сзади всхлипнул. Лидия обернулась и на секунду залюбовалась: стройная женщина лет пятидесяти, в неброском чёрном платье, с аккуратно собранными в пучок светлыми волосами, держала в руках огромный букет роз. Лицо бледное, губы прикушены, глаза красные, но сухие — слёзы, кажется, уже закончились.
Они встретились взглядом. Женщина тут же отвела глаза, опустила голову.
— Коллега, — прошипела за спиной соседка по дому. — Это же эта… Галина Николаевна. Физика вела.
— А-а, — рассеянно отозвалась Лидия. — Физика…
Слово повисло в воздухе, впитав в себя шепотки:
— …они же ещё с прошлой гимназии…
— …говорили, конечно, но кто ж поверит…
— …смотри, пришла, наглости-то…
Лидия вновь повернулась к гробу.
«Любовница, значит, тоже тут. Прекрасно. Полный набор. Директор, достойная вдова, тайная подруга… Театр уездный, актёры те же».
Она неожиданно усмехнулась внутренне и сама испугалась своей усмешки.
Вечером дом наполнился тишиной, от которой звенело в ушах. Сын с невесткой уехали в город «разбираться с делами», дочь умчалась домой — у неё маленький ребёнок, не с кем оставить. Завучи, коллеги, соседи… Все разошлись.
Осталась Лидия и огромная, вычищенная до блеска трёхкомнатная квартира, в которой каждую вещь когда-то одобрил или утвердил Виктор Петрович.
Она села на край дивана в гостиной и не сразу поняла, куда девать руки. Обычно в это время она раскладывала на столе салфетки, смотрела, как ровно стоят приборы, поправляла вазу с фруктами. Подготовка к вечеру: гости, «верхушка», тосты, правильные разговоры про образование, отчёты, планы.
— Мам, может, ты к нам переедешь? — днём, перед отъездом, осторожно предложил сын. — Зачем тебе тут одной?
— Не начинай, Серёжа, — сразу вмешалась невестка. — Маме надо прийти в себя. Тут всё родное.
Лидия сделала вид, что не слышит подтекста: «нам твои привычки и вот этот музей дома не нужен, пусть пока посидит в своей роли».
— Я ещё не решила, — тихо ответила она. — Потом поговорим.
Сейчас, сидя на диване, она вдруг остро почувствовала, как много в этой квартире его. Тяжёлый дубовый шкаф, купленный «для солидности», резной стол «для совещаний», стулья, на которых вечно сидели старшие учителя, поправляя юбки и галстуки.
«Дом-кабинет, — мелькнула мысль. — Я жила прямо в его рабочем кабинете сорок лет».
Телефон пискнул. Сообщение.
«Лидия Сергеевна, простите, что пишу… Это Галина Николаевна, из вашей школы. Могу ли я завтра зайти к вам? Есть разговор. Если вы против — я пойму».
Лидия уставилась в экран. Пальцы сами набрали:
«Приходите в три часа. Адрес знаете».
Отправила, выключила звук, отложила телефон.
«Ну вот, — устало подумала она. — Завтра будет ещё один акт нашего спектакля. Посмотрим, что за роль у неё».
Галина пришла ровно в три. Постучала один раз — тихо, почти виновато. Лидия почему-то сразу вспомнила, как её саму учили: «директорская жена не должна проявлять суету, всё должно быть размеренно».
— Заходите, — ровно сказала она, открывая дверь.
Галина сняла пальто, аккуратно повесила. Роз сегодня не было — только маленький чёрный клатч в руках.
— Здравствуйте, Лидия Сергеевна… — Голос дрогнул.
— Проходите на кухню, — она почти автоматически произнесла, как сто раз до этого: «проходите, угощайтесь».
На столе уже стоял чайник, две кружки и тарелка с печеньем. Лидия заранее накрыла — привычка: гость в доме, всё должно быть по правилам.
Они сели друг напротив друга. Несколько секунд звенела тишина.
— Я… не знала, как к вам обратиться, — наконец заговорила Галина. — Может быть, мне вообще не следовало приходить. Тогда я уйду.
Она чуть привстала, но Лидия подняла руку.
— Сядьте, — спокойно сказала она. — Раз уже пришли — говорите. Я не люблю недосказанностей.
Галина вздохнула и опустилась на стул.
— Я… была с ним… много лет, — выговорила она, глядя в поверхность стола. — Вы, наверное, и так… слышали.
— Слышала сплетни, — поправила Лидия. — Но сплетни — это не то же самое, что знать.
Она взяла чашку, но так и не отпила.
— Сколько лет? — она удивилась, насколько ровно прозвучал её голос.
— Двадцать один, — шёпотом ответила Галина.
Лидия машинально посчитала. Как раз с того времени, когда он стал директором городской гимназии, когда их перевели из районной школы.
«Двадцать один год. Больше, чем некоторые браки живут. У нас официально — сорок три. У них — двадцать один. Две параллельные жизни».
— У вас была семья? — задала она следующий вопрос, не поднимая глаз.
— Нет, — Галина едва заметно усмехнулась. — Он сказал, что не хочет разрушать свою. А вторую создавать… — Она пожала плечами. — Я была… как это… «для души», наверное.
Лидия фыркнула.
— Души у него, боюсь, хватало на всех.
Она подняла взгляд. Галина смотрела на неё — испуганно, но не вызывающе.
— Чего вы от меня хотите? — спросила Лидия, наконец задав вопрос, который всё это время крутился внутри. — Разрешения прощать? Благословения? Или хотите, чтобы я вас ударила чашкой? Так вот, не дождётесь. У меня воспитание.
Галина покраснела.
— Я… хочу, чтобы вы знали правду, — тихо сказала она. — Не потому, что мне легче будет. Просто… если бы я умерла, а он остался, я бы тоже хотела, чтобы ему кто-то сказал правду обо мне.
Она вздохнула.
— Знаете, Лидия Сергеевна, вы не думайте, что он с вами был… а со мной только… — Она поискала слово. — Это была тоже жизнь. Только… полуподпольная. Я тоже ждала его звонков, тоже накрывала на стол, гладила ему рубашки. Только всегда — в укромном уголке.
Лидия почувствовала, как внутри поднимается волна ярости.
— Вы хотите сказать, что мы с вами… одинаковые? — голос сорвался. — Что мы обе…
— …подстраивались под него, — спокойно закончила Галина. — Да. Только вы делали это с его фамилией и официальным статусом. А я — с его тайным номером и тревогой, что жена или дети увидят. Мы обе жили по его расписанию.
Она посмотрела Лидии прямо в глаза.
— Я двадцать лет ходила в школу, как на сцену. Днём — «строгая, но справедливая» учительница физики. Вечером — женщина, которая ждёт чужого мужа. Я тоже думала, что это любовь. А теперь понимаю — это была зависимость. Та же, что у вас. Только вы зависели от его статуса, а я — от его редких «ты у меня одна».
Лидия сжала пальцы до боли.
— Не смейте меня жалеть, — процедила она.
— Я и себя не жалею, — тихо ответила Галина. — Я просто констатирую факт.
Они замолчали. В кухне было слышно, как за стеной соседка включает воду, как по батарее лёгким стуком прокатывается воздух.
— Вас хоть кто-то любил? — вдруг спросила Лидия сама у себя и вслух. — Не как «жену директора», не как «любовницу директора», а как Лидию, как Галю?
Галина опустила глаза.
— Не знаю, — честно сказала она. — Может, и любил когда-то. Но это как-то… размыто. Всегда были его планы, его отчёты, его здоровье, его «мне надо отдохнуть, Галочка, ты же понимаешь».
Она чуть усмехнулась.
— А вы? Вас любил?
Лидия хотела автоматически сказать: «конечно, мы столько лет прожили вместе», но вдруг споткнулась об собственную ложь.
Перед глазами всплыли вечера, когда она ходила по дому, проверяя, всё ли готово к завтрашнему заседанию. Его голос:
— Лида, ты опять не так поставила стулья. Сколько раз можно говорить? Всё должно быть симметрично. Ты жена директора или кто?
Его взгляд, когда она пыталась с ним говорить о чём-то личном, кроме школы:
— У меня голова забита ремонтом спортзала, ты со своей лирикой подожди.
Его молчание, когда у них умерла мама Лидии, а он лишь формально сжал ей плечо и сказал: «держись, нам завтра в район».
«Любил ли? — холодно подумала Лидия. — Он любил порядок. Чтобы костюм висел ровно. Чтобы жена улыбалась правильно. Чтобы дети сдавали экзамены на «отлично». Он любил картинку. А я — часть картинки».
— Наверное, нет, — вслух сказала она.
Сказать это было странно облегчительно, как вынести мусор, который годами копился в кладовке.
Галина кивнула.
— Знаете, — тихо сказала она, — я всегда вам завидовала.
— Чем ещё? — Лидия усмехнулась. — Шубой? Дачей?
— Тем, что вас все признавали, — ответила Галина. — Вы были «официальной». На стенде, на фото, в поздравлениях. А я… Я была тенью. Даже в больнице… — Она сглотнула. — Я приходила, когда вас не было. Сидела в коридоре, чтобы не дай Бог кто-то увидел. А он… — Она сжала пальцы. — Он даже тогда пытался всё контролировать. «Ты придёшь в этот день, ты останешься на десять минут, ты никому ничего…»
Она замолчала, прикрыв глаза рукой.
— Я пришла сегодня ещё и потому, что не хочу больше так. Хочу закончить этот театр. Хоть теперь быть честной. Хоть перед вами.
Лидия почувствовала усталость, как после длинного родительского собрания.
— Театр, говорите… — Она откинулась на спинку стула. — А вы знаете, кто был режиссёром? Он? Мы? Или вся эта система, которая учит девочек: главное — выйти за «солидного человека»?
Галина неопределённо пожала плечами.
— Наверное, понемногу все, — сказала она. — Но играть мы согласились сами.
Лидия вдруг вспомнила разговор с собственной матерью сорок лет назад. Ту же кухню, только в старой квартире, мамин голос:
— Лидочка, смотри, какой жених! Директор школы, перспективный. Ты не дури. С ним будешь как за каменной стеной. А эти твои художники, музыканты… Кто они? Нищие.
А Лидия тогда мечтала … Она даже не помнила, о чём именно. О поездках, о книгах, о том, чтобы её рисовали, а не она расставляла стулья.
«Я выбрала стену, — горько подумала она. — И сама себя зацементировала».
— Лидия Сергеевна, — голос Галины вернул её в кухню. — Я ухожу.
Она поднялась, потянулась за сумочкой.
— Простите, если я вам больно сделала. Я просто… не хотела скрываться дальше. Он умер, а мы всё прячемся. Смешно.
Лидия тоже встала.
— Больно мне сделали не вы, — тихо сказала она. — И даже не он один. Больно мне сделала я сама, когда поверила, что быть «правильной» важнее, чем быть живой.
Она вздохнула.
— Спасибо, что пришли. Честно.
Галина кивнула, растерянно улыбнулась и вышла. Дверь тихо захлопнулась. Лидия осталась в кухне одна.
Ночью она долго не могла уснуть. Всё вертелись в голове слова: «театр», «жена директора», «мы согласились сами».
Она встала, включила ночник и пошла в комнату, где висели фотографии. Виктор Петрович на конференции, Лидия рядом, с аккуратной причёской и обязательной брошью. Дети на фоне дачи. Сам дом — их гордость: двухэтажный, с мансардой, той самой, которую «обожал Виктор». Каждый отпуск они проводили там: грядки, баня, шашлыки для «нужных людей».
Лидия смотрела на фото и вдруг поняла, что в её собственных глазах на всех этих снимках — вежливая усталость. Ни одной настоящей улыбки.
«Школа, дом, дача. Всё для него, для его статуса. А я где?»
Она неожиданно громко сказала вслух:
— А я где?
Звук собственного голоса в темноте заставил вздрогнуть.
Она пошла к письменному столу, достала папку с документами. Там лежало завещание. Виктор Петрович, конечно, всё предусмотрел: квартира — детям пополам, дача — «любимой супруге, Лидии Сергеевне, как месту семейного отдыха».
— Место семейного отдыха… — усмехнулась она. — Место моих каторжных выходных.
Она положила завещание обратно, закрыла папку.
В голове вдруг возник образ — не дачного забора, не директорского кабинета, а моря. Шум волн, влажный воздух, не стирающийся в тумане.
Когда-то, в юности, она мечтала видеть море. Один раз она почти поехала, на студенческие каникулы, но тогда мама сказала: «какое море, у нас денег нет, оставайся дома». Потом — замужество, дети, школа. Море так и осталось картинкой на стене кабинета географии.
«Шестьдесят пять. Поздно?» — спросила она себя.
И вдруг сама же ответила:
— Поздно — это в гробу. А я ещё хожу.
Утром она позвонила сыну.
— Серёжа, — сказала она ровным голосом. — Я решила продать дачу.
На том конце повисла пауза.
— Мама, ты что? — растерянно выдохнул сын. — Папа же… Он её так любил! Это же память! Да и нам с детьми…
— Память обо мне у вас и без дачи останется, — перебила его Лидия. — А детям нужна живая бабушка, а не дом, в котором она надрывается.
Она удивилась собственной резкости, но не остановилась.
— Я хочу поехать к морю. На месяц. Может, на два. А потом, может быть, вообще поменяю жильё. Я устала жить в музее имени Виктора Петровича.
— Мам, ну ты подумай… — попытался он возразить.
— Я уже подумала, — твёрдо сказала Лидия. — Впервые в жизни подумала о себе. Ты справишься.
Она отключила, пока он не успел включить привычный напор. Телефон ещё какое-то время вибрировал, высвечивая «Серёжа», потом замолк.
Лидия подошла к зеркалу в прихожей. На неё смотрела та самая «жена директора»: аккуратная причёска, строгий кардиган, тонкая цепочка на шее. Только глаза были немного другими — не выученно-спокойными, а настороженными, как будто она сама себе не доверяла.
— Здравствуй, Лида, — тихо сказала она отражению. — Познакомимся заново?
Впервые за много лет она позволила себе улыбнуться не «правильно», а по-настоящему — криво, неловко, но живо.
Где-то далеко, за окнами, шумел город, спешил по привычному расписанию. А внутри Лидии, среди всего этого аккуратного, вылизанного порядка, осторожно шевельнулась мысль: «А вдруг ещё можно успеть пожить не для чьего-то статуса, а для себя».
И это было страшно. Но, странным образом, — легче, чем всегда быть только «женой директора».