Известие о смерти деда застало всех врасплох, хотя, если честно, ничего неожиданного в этом не было. Егору Тимофеевичу шёл восемьдесят третий год, последние полгода он почти не выходил из своей однокомнатной квартиры в хрущёвке на окраине, и соседка, тётя Нина, заходила к ней через день — проведать, принести продукты, выслушать его ворчание про дороговизну и бестолковую молодёжь. Но когда она пришла в среду утром и обнаружила Егора Тимофеевича мирно сидящим в старом кресле с газетой на коленях, она почему-то сразу поняла, что он уже не дышит. Газета была вчерашняя, очки аккуратно сложены на тумбочке, и во всей этой застывшей картине было что-то настолько правильное и окончательное, что тётя Нина даже не закричала. Просто перекрестилась, вышла в коридор и набрала номер сына покойного, Алексея, который жил в соседнем районе и появлялся здесь раз в полгода, если не реже.
Алексей приехал через час, вместе с женой Светланой и их двадцатилетним сыном Денисом, который всю дорогу не вынимал наушников и смотрел в телефон с таким видом, будто происходящее его совершенно не касалось. Потом подтянулась дочь Егора Тимофеевича, Татьяна, с мужем Сергеем и дочерью-студенткой Алиной. Квартира наполнилась голосами, суетой, какими-то совершенно ненужными сейчас разговорами о том, кто когда приехал и кто что сказал. Дед лежал в своей комнате, прикрытый простынёй, а в зале уже начиналось то самое, что всегда следует за смертью в любой российской семье: лихорадочное обсуждение денег.
— Надо звонить в ритуальные услуги, — сказал Алексей, растирая лицо ладонями. Он был старшим, и груз ответственности, пусть и не очень желанный, автоматически ложился на него. — Вызывать бригаду, везти в морг, оформлять документы.
— А сколько это стоит? — деловито спросила Светлана, жена Алексея, женщина практичная и, как считали остальные, скупая до невозможности. — Я слышала, сейчас такие цены, что за голову схватишься.
— При чём тут цены, — подала голос Татьяна, которая всегда ревновала к брату и считала, что он вечно тянет одеяло на себя. — Отца хоронить надо по-человечески, а не как-нибудь. Он не чужой человек.
— А кто говорит — по-человечески? — Алексей повысил голос, но тут же осёкся, покосившись на закрытую дверь комнаты, где лежал дед. — Давайте спокойно. Нужно решить, сколько у нас денег вообще.
Выяснение финансового положения заняло полчаса. Оказалось, что у деда на сберкнижке лежало около четырёхсот тысяч — все его накопления с пенсии за много лет. Наличными в тумбочке нашли ещё тысяч десять. Все знали, что дед копил, но не думали, что столько. Сумма была серьёзной, почти полмиллиона.
— Ничего себе, — присвистнул Сергей, и в его глазах мелькнул хищный огонёк. — А он молчал, скряга.
— Не скряга, а бережливый, — поправила Татьяна, но в её голосе уже чувствовалось напряжение. — Значит, похороны оплатим из этих денег, а остальное разделим.
— Погоди, — остановил её Алексей. — Деньги на книжке, чтобы снять, надо время. А хоронить надо сейчас. Давай сначала похороним, а потом уже с документами разбираться.
— А если там завещание? — вдруг спросила Светлана, и все напряглись. — Вдруг он кому-то одному всё отписал?
Повисла тяжёлая, звенящая тишина. Татьяна посмотрела на брата с нескрываемым подозрением.
— Ты что-то знаешь? — спросила она, прищурившись.
— Да ничего я не знаю! — вспылил Алексей. — Дед со мной своими тайнами не делился. Я его вообще реже вас видел.
— Ладно, — примирительно сказал Сергей, хотя в его голосе не было и намёка на примирение. — Давайте сначала похороны сделаем, а потом у нотариуса разберёмся. Только, чур, потом всё по-честному.
— По-честному, — эхом отозвалась Светлана, и в её глазах застыла холодная расчётливость.
Решили, что расходы на похороны возьмут из общих накоплений деда, благо деньги есть, пусть и на книжке. Татьяна тут же оживилась и предложила:
— Надо сделать всё как положено, чтобы не стыдно было перед людьми. Гроб подороже, с обивкой, венки от каждого, оркестр обязательно. Чтобы все видели, как мы отца любили и уважали.
— А то, — поддержала Светлана, и в её голосе прорезалась деловая хватка. — Не каждый день такие похороны. Пусть соседи знают, что мы не какие-нибудь нищеброды. Надо же показать, что мы тоже люди.
Дальше — больше. Светлана вспомнила, что надо заказать венки от каждого члена семьи — это отдельная статья расходов, но красота требует жертв. Сергей предложил нанять автобус для родственников, чтобы не ехали на своих машинах, а то неприлично как-то. Алина, дочь Татьяны, которая до этого момента молчала, вдруг оживилась и сказала, что надо сделать хорошие фотографии на памятник, а для этого нужен профессиональный фотограф, который обработает снимок в фотошопе. Денис, вытащив наушники, заявил, что надо заказать поминальные ленты с золотым тиснением — «красиво же, мам, не стыдно будет». Кафе выбрали самое дорогое, с отдельным залом и живой музыкой, чтобы поминки запомнились всем надолго.
Когда через три дня Алексей подсчитал итоговую сумму, у него получилось двести пятьдесят тысяч. Он присвистнул и покачал головой:
— Может, скромнее как-то? Всё-таки полмиллиона, но это же не наши пока деньги.
Татьяна только рукой махнула, даже не взглянув на расчёты:
— Ничего, дед накопил, нам хватит. Потом разделим остаток. Главное — чтобы всё было красиво и люди запомнили. А то что мы, хуже других?
Похороны прошли пышно и торжественно. Гроб с позолоченными ручками и плюшевой обивкой, оркестр, игравший траурный марш так, что умилялись даже прохожие, море цветов и венков с надписями «От любящего сына», «От скорбящей дочери», «От внуков». Соседи шептались: «Как хорошо хоронят, значит, любили старика, уважали». Родственники стояли с печальными, скорбными лицами, но в глазах каждого горел нетерпеливый, лихорадочный огонёк: скоро, совсем скоро, когда эта канитель закончится, можно будет приступить к главному.
Поминки в кафе удались на славу. Стол ломился от яств, выпивка лилась рекой, тосты звучали один краше другого. Все говорили, какой Егор Тимофеевич был замечательный человек, семьянин, труженик, как его будут не хватать. Алексей с Татьяной сидели рядом, чокались, улыбались, но каждый раз, когда их взгляды встречались, в воздухе проскакивала искра напряжения. Никто не произносил этого вслух, но все думали об одном: о тех самых пятистах тысячах, которые остались на книжке.
Через неделю, когда похоронная суета улеглась и венки начали увядать на могиле, родственники собрались в квартире деда. Ждали нотариуса. Алексей заранее договорился о встрече, ещё когда оформлял документы в морге. Сидели за тем же столом, пили чай, но мысли были далеко. В комнате висело напряжение, которое можно было резать ножом. Каждый просчитывал свои варианты.
Нотариус, пожилой мужчина с усталыми глазами и неизменными очками на носу, пришёл ровно в назначенное время. Разложил бумаги, откашлялся, обвёл взглядом присутствующих.
— Итак, согласно завещанию Егора Тимофеевича, составленному два года назад и заверенному надлежащим образом, его имущество распределяется следующим образом.
Все затаили дыхание.
— Квартира, расположенная по данному адресу, а также все денежные средства, находившиеся на сберегательной книжке и наличными, в общей сумме пятьсот тысяч рублей, завещаны благотворительному фонду помощи бездомным животным «Дружок», который находится в нашем городе.
В комнате повисла такая мёртвая тишина, что было слышно, как тикают старые настенные часы. Тишина длилась секунд десять, пятнадцать, двадцать. Никто не мог произнести ни слова.
— Что? — наконец выдохнула Татьяна. — Что вы сказали?
— Всё имущество покойного переходит фонду «Дружок», — повторил нотариус спокойно. — Квартира и деньги.
— А мы? — подал голос Сергей. — А мы, дети его?
— В завещании ничего не сказано о детях, — ответил нотариус. — Егор Тимофеевич распорядился своим имуществом таким образом.
— Да как вы смеете! — взвизгнула Светлана, вскакивая и опрокидывая стул. — Это наши деньги! Мы на похороны потратили двести пятьдесят тысяч! Мы вон сколько вбухали!
— Вы потратили деньги, которые принадлежали наследодателю, — пояснил нотариус, даже не дрогнув под её взглядом. — Эти средства также подпадают под завещание. Формально вы израсходовали деньги, принадлежащие фонду. Учитывая, что похороны — необходимые расходы, фонд, вероятно, не будет предъявлять претензий. Но квартира и оставшиеся двести пятьдесят тысяч переходят в фонд в полном объёме.
— Собакам?! — заорал Алексей, вскакивая. — Он оставил квартиру собакам?!
— Там не только собаки, — спокойно поправил нотариус. — Фонд помогает всем бездомным животным. Егор Тимофеевич регулярно переводил им средства при жизни, а теперь решил оставить всё.
— Да вы с ума сошли! — закричала Татьяна, лицо её побагровело, глаза налились кровью. — Мы — его дети! А эти твари безродные ему кто?!
— Видимо, ближе, чем вы, — спокойно ответил нотариус, и в его голосе не было ни капли сочувствия. — Вот копия завещания, заверенная надлежащим образом. Можете ознакомиться.
Он протянул Алексею несколько листов бумаги. Тот взял их механически, но читать не мог — строчки прыгали перед глазами, в голове шумело, кулаки сжимались сами собой.
— Мы на похороны потратили двести пятьдесят тысяч! — закричал Сергей, нависая над нотариусом. — Мы вон сколько вбухали! Это теперь тоже вашим собакам?
— Как я уже сказал, — терпеливо повторил нотариус, — эти расходы, скорее всего, фонд не будет оспаривать. Но квартира и оставшиеся деньги — собственность фонда.
— Да как ты смеешь! — Татьяна побагровела до такой степени, что казалось, её сейчас хватит удар. — Это наша квартира! Мы здесь выросли! А он — собакам!
Нотариус молча собрал бумаги, положил их в портфель и поднялся.
— Все вопросы — к нотариусу, в фонд или в суд. Завещание составлено юридически грамотно, оспорить его практически невозможно. Всего хорошего.
Он вышел, аккуратно притворив за собой дверь. В комнате воцарилась тяжёлая, звенящая тишина, которую через мгновение взорвал Сергей.
— Да он идиот! — заорал он, вскакивая и пиная стул, который с грохотом отлетел к стене. — Старый дурак! Выжил из ума на свои восемьдесят три! Мы ему последний почёт, последние деньги, а он!
— Тихо ты! — шикнула Татьяна, но не потому, что боялась потревожить память отца, а потому что в глазах её плескалась такая лютая злоба, что слова казались лишними. — Соседи услышат.
— А плевать я хотел на соседей! — Сергей пнул уже не стул, а ножку стола. — Квартиру! Он квартиру собакам отписал! Мы теперь на улице?!
— Не на улице, — глухо сказал Алексей. — У нас свои квартиры есть. Но это... это плевок в душу.
— Плевок? — взвизгнула Светлана. — Да это нож в спину! Мы для него всё, а он — шавкам бездомным!
— А я десять тысяч вложила! — закричала Светлана. — И Денискины курсы. Всё коту под хвост. Вернее, собакам.
— Не коту, а собакам, — зло усмехнулся Денис, вытаскивая наушники. В его глазах не было ни капли сожаления, только холодная злоба. — Дед вообще псих был. Я всегда говорил.
— Молчи! — рявкнула на него мать. — Из-за тебя, между прочим, последние деньги…
— А я что? — огрызнулся Денис. — Я вообще молчал. Это вы всё придумали с этими венками и оркестром. Я говорил: давайте по-нормальному, скромно. Так нет, надо было понты кидать.
— Ах ты, щенок! — Сергей шагнул к нему, но Татьяна перехватила мужа.
— Не трогай его! Сами виноваты. Надо было сразу думать.
Алексей сидел, опустив голову, сжимая в руках завещание, которое так и не прочитал. Его душила злоба. На деда, на сестру, на жену, на всех. На этого старого козла, который даже после смерти умудрился их всех кинуть. На дурацких собак, которые теперь получат его квартиру. На весь этот идиотский мир.
— И что теперь делать? — спросила Светлана, и в её голосе звучало отчаяние. — Мы же не можем просто так отдать квартиру. Это же не деньги, это жильё!
— Придётся отдать, — глухо сказал Алексей. — Завещание законное. Если не отдадим, фонд подаст в суд, и тогда ещё и проценты набегут, и судебные издержки. Всё равно заберут.
— А наши деньги, которые мы потратили? — спросила Татьяна.
— Потратили и потратили, — махнул рукой Алексей. — Считайте, что выкинули.
— Так нечестно! — закричала Татьяна, обращаясь уже к брату. — Ты должен мне компенсировать! Я больше всех вложила!
— А я что, меньше? — огрызнулся Алексей. — Мы все в равном положении. Дед нас всех имел.
— Ну и семейка, — хмыкнул Денис, надевая наушники. — Из-за каких-то собак переругались.
— Заткнись! — рявкнули на него одновременно мать и тётка.
Дальше началась перепалка, которая длилась до поздней ночи. Ругались, кричали, обвиняли друг друга, вспоминали старые обиды. Нотариус был прав: завещание оспорить невозможно. Квартира и деньги уплывали в фонд, и ничего нельзя было с этим поделать.
Через месяц, когда все формальности были улажены, квартира и деньги перешли в собственность «Дружка». Родственники собрались в последний раз, чтобы забрать оставшиеся личные вещи. Сидели молча, злые, уставшие. Светлана смотрела на всех волком, Татьяна едва сдерживала слёзы ярости, Сергей барабанил пальцами по столу, Алексей курил в форточку, хотя в квартире не курили.
— Ну что, всё? — спросил Сергей.
— Всё, — ответил Алексей. — Ключи надо отдать завтра представителю фонда.
— И что теперь с квартирой будет? — спросила Татьяна. — Продадут?
— Наверное, — пожал плечами Алексей. — Или приют там сделают. Какая разница.
— Собачник, — прошипела Светлана. — Чтоб он сгорел, этот приют.
— Не сгорит, — усмехнулся Алексей. — Теперь у них деньги есть. И квартира. Будут жить припеваючи.
Он подошёл к окну и посмотрел на серое небо. Где-то там, в приюте «Дружок», сейчас кормили собак. На его деньги. На деньги его отца. В его квартире.
— Сдохните, — прошептал он, глядя в никуда. — Чтоб вы все сдохли.
Он хлопнул дверью и вышел. За ним потянулись остальные. Квартира опустела. Только старые часы продолжали тикать, отсчитывая время, которое теперь принадлежало чужим людям.
А в приюте «Дружок» в тот день действительно был праздник. Полмиллиона рублей и квартира — целое состояние для маленькой благотворительной организации. Руководительница фонда, пожилая женщина с добрыми, усталыми глазами, плакала от радости и благодарила Егора Тимофеевича, которого уже никогда не увидит.
— Спасибо вам, — шептала она, глядя на фотографию старика, которую ей передал нотариус. — Спасибо за этих собак, за кошек, за всех. Вы их спасли. И теперь у нас будет свой дом. Ваш дом.
А родственники разошлись по домам, унося в душе только злобу и пустоту. Квартира, в которой они выросли, деньги, которые они считали своими, — всё ушло бездомным животным. Они остались ни с чем. Только с яростью и ненавистью, которые сжирали их изнутри.
Семья перестала существовать. Татьяна и Алексей больше не разговаривали. Светлана с Сергеем обвиняли друг друга в том, что не настояли на более скромных похоронах. Денис с Алиной и вовсе забыли, что когда-то были родственниками.
Но самое страшное было даже не в деньгах. Самое страшное было в том, что они так и не поняли, почему дед поступил именно так. Для них он навсегда остался старым психом, который променял родных детей на каких-то шавок.
А дед, наверное, улыбался там, наверху, глядя на то, как его наследники грызутся за пустоту. Он знал, что делал. Знал, что ничего не сделает их счастливее. Знал, что они этого не стоят.
И он оказался прав.
