Настя думала, что хуже грозы может быть только гроза в одиночестве. Когда погас свет и за окном загрохотало так, что задрожали стёкла, она сползла на пол в коридоре и приготовилась умереть. А потом зажегся фонарик. И она увидела его лицо.
Весь день город стоял на ушах.
Синоптики обещали ураган. Не просто дождь, а настоящий шторм с ветром до тридцати метров в секунду. В новостях показывали поваленные деревья и снесённые остановки. Люди скупали в магазинах свечи, воду и консервы.
Настя смотрела на всё это из окна и чувствовала, как внутри закипает липкий, холодный ужас.
Она боялась гроз с детства. Тогда, в семь лет, она осталась одна в квартире. Родители задерживались на работе, а началась такая буря, что выбило стекло на кухне. Маленькая Настя залезла под кровать и просидела там три часа, пока её не нашли. С тех пор при первых раскатах грома у неё начинали дрожать руки.
— Насть, ты как? — позвонила Виктория. — У нас тут апокалипсис! Андрей сказал, лучше не выходить из дома.
— Я в порядке, — соврала Настя, глядя, как за окном темнеет небо. — Дома же.
— Кость там?
— У себя. Работает.
— Ну хоть не одна. Если что — звони, я приеду.
— Не надо, — Настя представила Вику, пробирающуюся через ураган, и ужаснулась. — Сиди дома. Я справлюсь.
Она повесила трубку и подошла к окну. Небо стало свинцово-серым, почти чёрным. Где-то вдалеке вспыхнула молния, и Настя вздрогнула.
— Только не сегодня, — прошептала она. — Только не сейчас.
Но природа плевать хотела на её страхи.
Первый удар грома грянул ровно в девять вечера.
Настя подпрыгнула на диване, рассыпав эскизы. За окном хлынул ливень — такой плотный, что стекла мгновенно затянуло мутной пеленой. Ветер выл так, что дребезжали рамы.
Она зажгла свет. Все лампы, какие были. Люстру в гостиной, торшер, бра, даже ночник в коридоре. Света стало много, почти ослепительно.
Но когда грянул второй удар — прямо над домом, так что задрожали стены, — свет погас.
Все лампы разом.
Настя оказалась в полной, абсолютной темноте.
Она замерла. Сердце колотилось где-то в горле. За окном сверкнула молния, на секунду осветив комнату призрачным белым светом, и тут же гром — такой силы, что заложило уши.
— Нет, нет, нет, — зашептала Настя, сползая с дивана. — Только не это.
Она нащупала стену и пошла вдоль неё, как в детстве, когда пряталась от грозы под кровать. Ноги не слушались, руки дрожали. Вспышка — и снова грохот.
Она вышла в коридор. Там было чуть светлее из-за окон в комнатах, но всё равно страшно. Молнии вспыхивали одна за другой, вырывая из темноты то дверь, то вешалку, то собственное бледное лицо в зеркале.
Настя сползла по стене на пол, обхватила колени руками и закрыла глаза.
— Это просто гроза, — шептала она, раскачиваясь. — Просто гроза. Ничего страшного. Просто...
Гром ударил снова. Она зажмурилась сильнее и зажала уши руками.
Сколько она так просидела — минуту, пять, полчаса, — Настя не знала. Время исчезло. Остался только грохот, вспышки и ледяной ужас, сковывающий тело.
А потом что-то изменилось.
Она почувствовала свет. Не яркий, а мягкий, тёплый. Открыла глаза и увидела луч фонарика, скользящий по стене.
А в луче — его.
Костя стоял в двух шагах от неё. В спортивных штанах и футболке, босиком, с фонариком в одной руке и наушниками в другой. Он смотрел на неё, склонив голову набок, и в его взгляде не было ни насмешки, ни раздражения. Только... вопрос.
— Настя? — тихо позвал он.
Она хотела ответить, но голос не слушался. Только всхлипнула и ещё сильнее вжалась в стену.
Костя секунду помедлил, а потом сделал то, чего она никак не ожидала. Он сел рядом. Прямо на пол, в коридоре, прислонившись спиной к стене. Бросил фонарик на пол — луч упёрся в потолок, создавая мягкое свечение. И протянул ей наушники.
— Там Моцарт, — сказал он просто. — Успокаивает.
Настя смотрела на наушники, потом на него, потом снова на наушники. Руки не слушались. Тогда Костя сам взял её руку, вложил в неё наушники и помог надеть. Его пальцы были тёплыми и уверенными.
В ушах зазвучала музыка. Нежная, спокойная, текучая. Моцарт. «Маленькая ночная серенада».
Настя выдохнула. Впервые за последние полчаса она смогла сделать полноценный вдох.
Гром грохотал за окном, но теперь он был где-то далеко, приглушённый музыкой. Молнии всё ещё вспыхивали, освещая коридор, но Настя смотрела не на них. Она смотрела на Костю.
Он сидел рядом, глядя прямо перед собой, и, кажется, тоже слушал музыку. Сквозь наушники она слышала тихое гудение — видимо, у него тоже играло. Просто сидел и слушал. Рядом с ней. В темноте.
Громыхнуло особенно сильно. Настя вздрогнула и непроизвольно прижалась к его плечу.
Костя замер на секунду. А потом сделал то, чего она никогда бы не ожидала от этого педантичного зануды. Он обнял её. Просто положил руку на плечо и притянул ближе, давая почувствовать своё тепло.
— Я здесь, — сказал он тихо, почти беззвучно.
И Настя расплакалась.
Не от страха. От облегчения. От того, что кто-то есть рядом. От того, что этот кто-то — именно он.
Она плакала молча, уткнувшись в его плечо, а он не говорил ни слова. Просто сидел, обнимал и давал ей выплакаться. И слушал Моцарта.
Сколько они так просидели — Настя не знала. Может, час, может, два. Гроза постепенно стихала. Гром грохотал всё реже, молнии вспыхивали всё дальше. А они всё сидели в коридоре, на холодном полу, в луче фонарика, и слушали музыку.
Когда свет зажёгся — резко, ослепительно, — Настя зажмурилась. А когда открыла глаза, Кости рядом уже не было.
Только на полу валялся фонарик и одни наушники. Вторые, её, всё ещё были в ушах. Моцарт уже закончился, играла какая-то другая классическая мелодия.
Настя поднялась с пола, чувствуя, как затекло всё тело. Подошла к двери Кости. Она была закрыта.
Она подняла руку, чтобы постучать, и замерла. А что сказать? Спасибо? За то, что сидел с ней? За то, что обнимал? За то, что не дал сойти с ума от страха?
— Кость, — прошептала она в дверь. — Спасибо.
Тишина. А потом скрип кровати. Он не спал.
Настя улыбнулась и пошла к себе.
Она легла в кровать, но сон не шёл. Перед глазами стояло его лицо в свете фонарика. Спокойное, сосредоточенное, такое... родное.
Она вспомнила, как он обнял её. Как прижал к себе. Как сказал: «Я здесь».
И вдруг поняла со всей отчётливостью: пропала.
Не просто нравится. Не просто симпатия. А по-настоящему, глубоко, безнадёжно.
— Черт, — выдохнула она в подушку. — Я влюбилась в зануду.
Но в голосе не было отчаяния. Только счастье.
Утром Настя вышла на кухню с твёрдым намерением поговорить. Но Костя сидел за столом с овсянкой и ноутбуком, как ни в чём не бывало. Даже бровью не повёл.
— Доброе утро, — сказал он ровно.
— Доброе, — ответила Настя, садясь напротив.
Пауза. Костя жевал овсянку. Настя смотрела на него.
— Спасибо за вчерашнее, — наконец выдавила она.
— За что? — он поднял бровь.
— За то, что сидел со мной. За наушники. За... ну, за всё.
Костя пожал плечами.
— Гроза была сильная. Я сам не спал. А сидеть одному в темноте скучно.
Он лгал. Настя это видела. Он сидел с ней не потому, что было скучно. А потому что знал — ей страшно. Потому что вышел специально. Потому что принёс наушники и обнял.
— Ты вкусно пахнешь, — вдруг ляпнула она и сама покраснела.
Костя поперхнулся овсянкой. Закашлялся. Уши его предательски покраснели.
— Что? — переспросил он хрипло.
— Ничего, — Настя вскочила и метнулась к плите, делать себе кофе. — Забудь.
Но она видела в отражении стекла, как он смотрит на неё. Не сквозь, а по-настоящему. И в этом взгляде было что-то новое. Что-то тёплое.
Настя улыбнулась, размешивая кофе.
Война закончилась. Началось что-то другое.
Продолжение следует...
Как думаете, Костя признается Насте, что ему тоже не всё равно? И кто должен сделать первый шаг? Делитесь мнениями в комментариях!
#любовныйроман #чтопочитать #книгиолюбви #соседи #гроза #моцарт #иринапавлович