Человек в своем большинстве - это еще не родившийся труп, которому не терпится начать умирать официально.
Позвольте мне начать с этого образа, ибо он стоит всей вашей психологии. Вас пугает красная лампочка уведомления в Instagram, вам страшно пропустить вечеринку, вы боитесь, что без вас съедят лучший эклер или обсудят самую остроумную шутку. Вы придумали для этого изящный термин - FOMO, fear of missing out, превратив панику стада в медицинский диагноз. Но это - только пена на поверхности океана вашего отчаяния.
Под ней, в темной, почти абиссальной глубине, прячется истинный ужас. Ужас не пропустить событие, а пропустить себя. Страх однажды проснуться и понять, что поезд, на котором вы должны были уехать в собственную жизнь, ушел, а вы всё это время стоял на перроне, покупая газировку и поправляя галстук.
Я называю это состояние «синдромом упущенной жизни» - Life FOMO. Это не невроз социальных существ. Это метафизическая катастрофа человека, который так и не решился войти в реку собственного бытия.
Жизнь как черновик
Современный человек одержим идеей «скорого начала». Мы живем в темпоральном зазоре между «еще не» и «уже почти». Студент ждет окончания университета, чтобы начать жить. Офисный работник ждет пятницы. Менеджер ждет повышения. Холостяк ждет встречи с «той самой». Семьянин ждет отпуска. Все ждут переезда, ремонта, выхода на пенсию.
Это ожидание стало нашей второй натурой, нашей кожей. Мы создали культ «преджизни». Всё, что происходит с нами сейчас, рассматривается как черновик, как скучная преамбула к большому тексту, который вот-вот начнется. Мы терпим настоящее, потому что одержимы будущим. Но будущее, как горизонт, отодвигается ровно настолько, насколько мы приближаемся к нему.
Попробуйте зафиксировать этот момент. Сейчас. Вот этот, когда вы читаете эти строки. Вы чувствуете, что живете? Или вы чувствуете, что готовитесь жить?
Нейробиология предлагает нам отрезвляющую метафору. Наша дофаминовая система, отвечающая за мотивацию, гораздо активнее реагирует на предвкушение награды, чем на саму награду. Исследования Шульца (1997) показали, что дофаминовые нейроны возбуждаются не когда награда получена, а когда появляется сигнал, предвещающий награду. Мы биохимически запрограммированы на вечное ожидание. Мы подсели на иглу «скоро будет счастье», и сама по себе игла стала важнее счастья.
Мы не хотим получать. Мы хотим ждать. Ибо в ожидании мы боги, мы владеем потенциалом. В реальности же мы всего лишь люди, сталкивающиеся с несовершенством обладания.
Подлинность и «Мир-без-меня»
Мартин Хайдеггер, этот сумрачный германский страж бытия, разделил человеческое существование на два модуса: подлинный и неподлинный. Неподлинность - это жизнь в «Man» (в безличном «Они»). Это когда за вас живут общественные нормы, тренды и чужие мнения. Вы делаете то, что «принято», боитесь того, чего «стыдно», ждете того, чего «все ждут».
В этом режиме вы не являетесь автором своей жизни. Вы - статист в массовке чужого сценария. И самое страшное здесь - это подмена. Вам кажется, что вы хотите повышения, но на самом деле вы хотите лишь одобрения тех самых «Они». Вам кажется, что вы ждете любви, но вы ждете лишь социального подтверждения собственной значимости.
В своем фундаментальном труде «Бытие и время» Хайдеггер указывает на ужас (Angst) как на фундаментальную расположенность, которая вырывает человека из мира вещей и возвращает к самому себе. Но современный человек боится этого ужаса больше всего. Мы глушим его суетой ожидания, чтобы не остаться наедине с пустотой внутри.
И тогда происходит трагическая инверсия: вы начинаете бояться не смерти, а того, что умрете, так и не начав жить. Но это не одно и то же. Смерть - это естественный горизонт. А не прожитая жизнь - это предательство по отношению к самому себе. Это состояние Сёрена Кьеркегор описал бы как «отчаяние-слабость» - отчаяние от нежелания быть собой. Мы хотим быть кем угодно: успешными, богатыми, путешествующими, но только не теми, кто мы есть здесь и сейчас. Мы страдаем не от экзистенциальной тревоги, а от банальной упущенной выгоды. И это удешевляет нашу душу.
Дом, который мы так и не построили
Литература полна таких призраков. Вспомните Илью Ильича Обломова. Его традиционно трактуют как лентяя. Но Обломов - это гениальный портрет человека, который отказался от неподлинной суеты (немецкой аккуратности Штольца, пустоты светской жизни) в пользу чистого потенциала. Он лежит на диване не потому, что у него нет сил встать, а потому что любое движение - это выбор, а выбор - это убийство всех остальных возможностей. Обломов - это человек, который так и не решился войти в свою жизнь, потому что жизнь в мечте была совершеннее жизни наяву.
Или кинематографический образ Ника Каррауэя из экранизаций «Великого Гэтсби». Он смотрит на зеленый огонек, на пиры и страсти, но сам остается по ту сторону стекла. Он наблюдает за жизнью, боясь в ней испачкаться. Мы все - Каррауэи. Мы предпочитаем быть зрителями, критиками, наблюдателями, но не участниками. Участник может проиграть. Зритель - никогда. Он лишь рискует опоздать к финальным титрам.
В этом заключается великая ирония XXI века, зафиксированная социологами. Исследования Харвардской школы бизнеса (как показала работа «Эмоциональная цена неравенства») фиксируют, что уровень счастья напрямую коррелирует с ощущением контроля над собственной жизнью. Но контроль понимается превратно. Мы пытаемся контролировать будущее (планируем, страхуемся, откладываем), но теряем контроль над настоящим. Мы строим идеальные планы на завтра, но живем в трущобах сегодня.
Данные ВОЗ неумолимы: рост депрессивных расстройств и тревожности в развитых странах связан не с бедностью, а с «кризисом идентичности» и «экзистенциальной фрустрацией». Люди сыты, безопасны, но они не чувствуют себя живыми. Они чувствуют себя опоздавшими. Опоздавшими на поезд, который, возможно, никогда не отправлялся со станции.
Стоическая альтернатива: Полюбить свою клетку
Что же делать? Неужели мы обречены вечно ждать у моря погоды, пока жизнь просачивается сквозь пальцы, как мелкий песок?
Эпиктет, великий стоик, бывший раб, ставший учителем, учил нас разделять то, что в нашей власти, и то, что вне её. «Из существующих одни находятся в нашей власти, другие нет», - писал он. В нашей власти - наши суждения, стремления, влечения. Не в нашей власти - тело, имущество, репутация, высшие должности.
Современный человек вывернул этот принцип наизнанку. Он пытается контролировать карьеру, имидж, мнение других (то есть то, что не в его власти), но напрочь отказывается контролировать собственное восприятие настоящего момента (то, что как раз ему подвластно).
Стоицизм предлагает нам не ждать идеального корабля, а научиться плавать в той воде, в которой мы уже находимся. Это не пассивность. Это высший пилотаж мужества. Мужество признать, что «скоро» никогда не наступит. Есть только «сейчас». И если вам не нравится ваше «сейчас», вы имеете право его менять. Но не ждать, пока оно изменится само.
Жизнь как черная метка
Мы забыли, что жизнь не репетиция. Это не генеральный прогон перед премьерой, на которой можно будет всё исправить. Это сама премьера, идущая в пустом зале под вой пожарной сирены.
Синдром упущенной жизни - это попытка убедить себя, что главный акт еще впереди. Но правда в том, что занавес уже поднят. Декорации установлены. И если вы сейчас сидите в гримерке, полируя пуговицы костюма, который так и не надели, - вы уже пропустили свой выход.
Или, как сказал однажды Дадзай Осаму, этот японский гений самоуничтожения: «Жить - это быть кому-то в тягость. Я боялся этого». Может быть, наш страх начать жить - это страх оказаться кому-то в тягость, или страх не справиться с ролью, или страх обнаружить, что под маской нет лица. Но главное - это страх обнаружить, что маска и есть лицо.
И в завершение, оставив вас наедине с этим текстом, я не дам вам утешительного вывода. Я оставлю вам образ.
Представьте себе человека, который всю жизнь простоял на перроне в ожидании поезда. Он купил билет, начистил ботинки, выбрал самое лучшее место у окна. Он смотрел, как мимо проносятся составы, как меняются времена года, как стареют другие люди. Он ждал. И однажды, когда рельсы заржавели, а расписание истлело, он понял, что вокзал закрывается.
И тогда, обернувшись, он увидел, что поезд всё это время стоял на соседнем пути. Просто состав был старым, невзрачным, а вагоны - не те, что в рекламных плакатах. Но двери были открыты. Всегда. Вопрос лишь в том, хватило бы у него смелости зайти внутрь, зная, что пункт назначения неизвестен.
Так что же вы? Вы так и будете стоять на перроне собственной жизни, вглядываясь в горизонт в поисках миража? Или войдете в этот пыльный, неидеальный вагон, который прямо сейчас, пока вы читаете эти строки, готов тронуться? Или уже тронулся?
Звук закрывающихся дверей. Стекло, подернутое инеем. Ваше лицо по ту сторону. Или по эту?