Три дня ожидания растянулись в бесконечность.
В монастыре всё шло своим чередом: утренние молитвы, трапезы, работа, вечерние службы. Монахи, привыкшие к суете мира лишь по слухам, не обращали на гостей особого внимания — мало ли кто ищет убежища в этих стенах. Игумен Пантелеймон распорядился, чтобы их не тревожили, и братия подчинялась беспрекословно.
Гриша места себе не находил. Он то брался за работу в огороде, то бросал её на полпути, то поднимался на скалу и подолгу смотрел на море, то спускался вниз и метался по тесной келье, как зверь в клетке.
— Перестань, — сказал ему однажды Арсений Данилович. — Нервы не помогут. Что будет, то будет.
— Легко вам говорить, — огрызнулся Гриша. — Вы уже всё в жизни видели. А у меня это первый раз.
— Первый раз, — повторил смотритель. — У меня тоже всё когда-то было в первый раз. И последний тоже был. И после последнего наступила вот эта жизнь.
— Вы о чём?
Арсений Данилович долго молчал, глядя на икону в углу. Потом заговорил — тихо, словно нехотя вытаскивая из себя каждое слово.
— Я тебе не рассказывал, почему ушёл с флота. Думал, не надо. Но теперь… теперь, наверное, пора.
Гриша замер, боясь спугнуть эту редкую минуту откровенности.
— У меня была семья, — сказал смотритель. — Жена, дочка. Я их любил больше жизни. Когда служил, редко бывал дома, но каждую свободную минуту проводил с ними. А потом…
Он замолчал, сцепил руки так, что побелели костяшки.
— Потом случилось то, что случилось. Мы поехали на юг, к морю. Поезд… поезд сошёл с рельсов. Крушение. Жена и дочь погибли. Я остался жив. Чудом, или наказанием — не знаю.
Гриша слушал, не в силах вымолвить ни слова.
— После этого я не мог больше служить. Не мог видеть море, не мог слышать гудки пароходов. Уехал на маяк, в самую глушь. Чтобы забыть. Чтобы не видеть людей. Чтобы…
Он не договорил, махнул рукой.
— Простите, — тихо сказал Гриша. — Я не знал.
— Откуда тебе знать? Я не говорил. Никому не говорил. А теперь… теперь почему-то захотелось.
Они долго сидели молча. За окном шумел ветер, где-то внизу мерно бил колокол, созывая монахов к вечерней молитве.
— Я тоже ищу правду, — сказал наконец Гриша. — Чтобы знать, за что погиб отец. Может, тогда и моя жизнь обретёт смысл.
— Обретёт, — кивнул Арсений Данилович. — Обязательно обретёт. Только помни: правда бывает разная. Иногда она приносит не облегчение, а новую боль.
— Я готов.
— Посмотрим.
На третью ночь, когда луна спряталась за тучи и тьма стала кромешной, в ворота монастыря постучали.
Привратник, старый монах отец Никодим, долго не открывал — ворота здесь запирались на ночь наглухо, и даже игумен не велел пускать никого после захода солнца. Но стук был настойчивый, и кто-то кричал по-гречески, что он от Димитриса, что дело не терпит.
Разбудили игумена. Пантелеймон выслушал, подумал и велел открыть.
В монастырский двор въехал всадник — весь в пыли, измученный, с глазами, которые лихорадочно блестели в свете факелов. Это был молодой грек, почти мальчик, лет восемнадцати, в одежде, изорванной в дороге.
— Где они? — спросил он, едва спрыгнув с лошади. — Где русские?
Его провели в келью к Грише и Арсению Даниловичу. Мальчишка вошёл, оглядел их быстрым взглядом и вытащил из-за пазухи свёрток.
— Димитрис велел передать, — сказал он на ломаном русском. — Здесь всё. Имена, даты, документы. Копии с копий. Оригиналы у него, в надёжном месте.
— Почему сам не приехал? — спросил Арсений Данилович.
— Не мог. За ним следят. Меня послал. Я его племянник. Меня не знают.
— А ты не боишься?
Мальчишка усмехнулся.
— Боюсь. Но дядя сказал: надо. Значит, надо.
Он протянул свёрток Грише. Тот взял его дрожащими руками, развернул. В свете свечи заплясали буквы, цифры, имена. Всё, что они искали. Всё, ради чего рисковали жизнью.
— Здесь хватит? — спросил он Арсения Даниловича.
— Хватит, — ответил тот, пробежав глазами по бумагам. — Более чем.
Мальчишка заторопился.
— Мне надо назад. Димитрис ждёт. Если до утра не вернусь, будет думать худое.
— Останься до рассвета, — предложил Гриша. — Отдохни, лошадь покорми.
— Нельзя. Каждая минута дорога. Они ищут. Если найдут — все пропадём.
Он ушёл так же внезапно, как появился. Только топот копыт затих в темноте, и снова наступила тишина.
Гриша сидел, сжимая в руках драгоценный свёрток, и смотрел на Арсения Даниловича.
— Что теперь? — спросил он.
— Теперь надо решать, — ответил смотритель. — Кому отдать это и как сделать, чтобы правда вышла наружу.
Утром они пошли к игумену.
Пантелеймон выслушал их рассказ, не перебивая, только изредка кивая. Когда они закончили, он долго молчал, глядя на распятие в углу кельи.
— Тяжёлое дело вы затеяли, — сказал он наконец. — Мирское, грешное, кровавое. Но правда — она от Бога. И если вы правду ищете, я не могу вас осудить.
— Нам нужен человек, который сможет это напечатать, — сказал Гриша. — Димитрис обещал помочь, но теперь за ним следят. Может, у вас есть знакомые?
Игумен усмехнулся в бороду.
— У монаха не должно быть знакомых в миру. Но у меня есть один старый друг. Он живёт в Смирне, издаёт газету. Не боится никого. Я напишу ему письмо.
— Когда?
— Сегодня. С оказией. Дня через три будет ответ.
Три дня снова потянулись бесконечно долго.
Гриша и Арсений Данилович почти не выходили из кельи, боясь оставить бумаги без присмотра. По очереди спали, по очереди дежурили, вслушиваясь в каждый шорох. Монахи, знавшие об их деле только по слухам, крестились, проходя мимо, и шептали молитвы.
На четвёртый день пришёл ответ.
Игумен позвал их к себе и протянул письмо.
— Мой друг согласен, — сказал он. — Он напечатает всё, что вы дадите. Но есть условие: вы должны приехать сами. Он хочет видеть тех, кто стоит за этим делом. Хочет убедиться, что это не провокация.
— В Смирну? — переспросил Гриша. — Это опасно.
— Всё опасно, — сказал игумен. — Но выбора у вас нет. Либо вы доверяете ему и едете, либо ищете другой путь.
Они переглянулись.
— Поедем, — сказал Арсений Данилович. — Вместе.
В Смирну отправились через два дня.
Игумен дал им проводника — молодого послушника Николая, грека по происхождению, который знал дороги и языки. Ехали на мулах, горными тропами, чтобы не попадаться на глаза турецким патрулям и чужим агентам.
Дорога была тяжёлой. В горах уже лежал снег, дул ледяной ветер, и ночёвки в пещерах не спасали от холода. Гриша, непривычный к таким переходам, выбивался из сил, но шёл, стиснув зубы. Арсений Данилович держался молодцом — сказывалась морская закалка.
На третьи сутки они спустились в долину и увидели вдали огни большого города.
— Смирна, — сказал Николай. — Второй после Константинополя порт. Здесь много русских, греков, армян, евреев. Здесь можно затеряться.
— И здесь можно погибнуть, — добавил Арсений Данилович.
В город въехали ночью, когда улицы опустели. Николай провёл их к маленькому дому в греческом квартале, постучал условным стуком. Дверь открыл пожилой человек в очках, с добрым, усталым лицом.
— Я Теодоракис, — сказал он. — Входите. Здесь вы в безопасности.
В доме пахло типографской краской и бумагой. В углу стоял печатный станок, на стенах висели старые газеты. Теодоракис провёл их в комнату, где уже был накрыт ужин.
— Ешьте, — сказал он. — Потом поговорим.
Они ели молча, чувствуя, как тепло и сытость возвращают силы. Потом Теодоракис взял бумаги, которые они привезли, и долго изучал их при свете керосиновой лампы.
— Это бомба, — сказал он наконец. — Если я это напечатаю, меня могут убить. И вас тоже.
— Знаем, — сказал Гриша. — Но правда дороже.
Теодоракис посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты похож на отца, — сказал он. — Я знал его. Мы встречались однажды, в Одессе. Он был хороший человек.
Гриша вздрогнул.
— Вы знали моего отца?
— Знал. Немного, но знал. И я помню ту историю с кораблём. Тогда многие говорили, что это не случайность. Но никто не решался писать правду. Боялись.
— А теперь?
— А теперь, — Теодоракис усмехнулся, — теперь я стар. Мне терять нечего. И я напечатаю это. Даже если завтра меня убьют.
Набор текста занял три дня.
Теодоракис работал ночами, при закрытых ставнях, чтобы никто не видел света. Гриша и Арсений Данилович помогали чем могли — правили корректуру, разбирали старые шрифты, переводили с русского на греческий.
Газета должна была выйти через неделю. Тираж — пять тысяч экземпляров. Этого было достаточно, чтобы правда разлетелась по всему побережью, а оттуда — в Европу, в Россию, в мир.
На четвёртую ночь, когда работа была почти закончена, в дверь постучали.
Стук был не условный, а грубый, настойчивый. Теодоракис побледнел.
— Это они, — прошептал он. — Прячьтесь.
Гриша и Арсений Данилович нырнули в подвал, куда вёл люк под ковром. Теодоракис открыл дверь.
В дом ворвались люди в турецкой форме — человек пять, с ружьями наперевес. Они обыскали всё, перевернули вверх дном, нашли печатный станок, нашли оттиски.
— Что это? — закричал офицер, тыча пальцем в бумаги.
— Газета, — спокойно ответил Теодоракис. — Я издатель. Имею право.
— Ты печатаешь ложь про наших друзей из России, — рявкнул офицер. — Это запрещено.
— Свобода печати гарантирована султаном, — не сдавался грек.
Офицер замахнулся, но в этот момент из подвала донёсся шорох. Гриша, не выдержав духоты, чуть приоткрыл люк, и этого оказалось достаточно.
— Там кто-то есть! — закричал солдат.
Люк открыли. Гришу и Арсения Даниловича вытащили на свет.
— А это что за птицы? — осклабился офицер. — Русские шпионы?
— Они мои помощники, — сказал Теодоракис. — Просто помощники.
— В участке разберёмся, — отрезал офицер. — Взять всех.
Их связали, вывели на улицу, бросили в телегу. Теодоракис успел шепнуть Грише:
— Не бойтесь. У меня есть друзья. Выкрутимся.
Но Гриша не верил. Он видел лица этих людей. Они не шутили.
Телега тронулась в темноту.
В участке их продержали до утра.
Допрос вёл сам начальник полиции, толстый турок с хищными глазами. Он бил, кричал, требовал признаний. Гриша молчал. Арсений Данилович молчал. Теодоракис говорил только то, что можно было сказать, — о свободе печати, о правах, о султане.
Под утро их развели по разным камерам.
Гриша сидел на грязном полу, прислонившись к стене, и думал о том, что всё кончено. Что правда, которую они так долго искали, так и не выйдет наружу. Что отец останется неотомщённым. Что он сам погибнет здесь, в этой вонючей дыре, и никто никогда не узнает, где его могила.
Вдруг в коридоре послышался шум. Крики, топот, выстрелы. Потом всё стихло.
Звякнул ключ в замке. Дверь открылась.
На пороге стоял Арсений Данилович. За ним — человек в форме турецкого офицера, но с лицом, которое Гриша никак не ожидал здесь увидеть.
— Это друг, — коротко сказал смотритель. — Выходим.
Они вышли. В коридоре валялись тела полицейских. Человек в форме провёл их чёрным ходом, вывел на улицу, где ждала повозка.
— Садитесь, — сказал он. — Вас отвезут в безопасное место.
— Кто вы? — спросил Гриша, садясь в повозку.
— Неважно, — ответил человек. — Скажем так: у вашего отца были друзья, о которых вы не знаете.
Повозка тронулась и понеслась по пустынным утренним улицам.
Гриша смотрел на Арсения Даниловича, и тот впервые за долгое время улыбнулся.
— Живём, — сказал он. — Будем жить.
— А правда? — спросил Гриша. — Газета?
— Теодоракис успел спрятать матрицы. Он говорит, что напечатает, даже если придётся делать это в другом месте.
Гриша закрыл глаза. Впервые за много дней он почувствовал, что может дышать.
Впереди было неизвестно что. Но они были живы. А значит, борьба продолжалась.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :