Утро, когда они решили ехать в Феодосию, выдалось на редкость ясным и тихим.
Море лежало неподвижно, как зеркало, и чайки отражались в нём, когда пролетали низко над водой. Солнце поднималось медленно, словно нехотя, и первые его лучи золотили верхушки скал, делая их похожими на древние храмы.
Арсений Данилович вышел на крыльцо раньше всех. Он стоял, курил трубку (последние дни он курил чаще обычного) и смотрел на маяк. На своё детище, свой дом, свою тюрьму и своё спасение — всё сразу. Двенадцать лет он прожил здесь, и теперь, когда нужно было уехать, пусть ненадолго, пусть по делу, сердце его сжималось от непривычного чувства. То ли тревоги, то ли вины.
— Не волнуйтесь, Арсений Данилович, — раздался за спиной голос Митрофана Ильича. Молодой человек тоже поднялся спозаранку и теперь стоял на пороге, протирая заспанные глаза. — Я присмотрю за маяком. Всё будет в порядке.
Смотритель обернулся, посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты хоть лампу чистить умеешь? — спросил он без особой надежды в голосе.
— Умею! — горячо заверил Митрофан Ильич. — Вы же показывали. И потом, Исмаил обещал помочь. Он мужик надёжный, хоть и молчит всё время.
— Исмаил, — повторил Арсений Данилович. — Да, Исмаил поможет.
Он знал, что татарин не подведёт. В этом человеке была какая-то древняя, скальная надёжность. Если он брался за дело, то делал его молча, но на совесть.
Из дома вышел Гриша. За эти дни он окреп, загорел, и даже рана на голове почти зажила, оставив лишь розовый шрам, который со временем должен был побелеть. В руках он держал небольшой узелок — всё, что осталось от его вещей после кораблекрушения.
— Я готов, — сказал он. — Лошадей дадут?
— Даст Колесников, — ответил Арсений Данилович. — Он обещал прислать к полудню. Должен быть здесь с минуты на минуту.
Колесников, узнав о предстоящей поездке, вызвался помочь с транспортом. Ему самому нужно было в Феодосию по делам, и он предложил ехать вместе. Арсений Данилович подозревал, что купцом движет не столько бескорыстие, сколько любопытство, но выбора не было.
Ровно в полдень на дороге показалась коляска. Колесников сидел на козлах рядом с кучером и махал рукой так радостно, будто ехал на пикник, а не по скучным городским делам.
— Садитесь, садитесь! — закричал он ещё издали. — Дорога дальняя, успеем наговориться!
Арсений Данилович вздохнул. Он не любил дорожных разговоров, но выбора опять не было.
Они погрузились, и коляска тронулась.
Маяк оставался позади, белый, стройный, гордый. Арсений Данилович смотрел на него, пока он не скрылся за поворотом, и думал о том, что это, возможно, его последняя поездка. Что, может быть, он никогда не вернётся сюда. И от этой мысли становилось и горько, и почему-то легко.
Дорога до Феодосии заняла почти целый день.
Сначала ехали вдоль берега, и море то открывалось во всей своей синеве, то пряталось за скалами и кипарисами. Потом свернули в горы, и начались серпантины, обрывы, виды на долины, от которых захватывало дух. Колесников всю дорогу говорил без умолку — о торговле, о политике, о женщинах, о погоде. Арсений Данилович слушал вполуха, Гриша молчал, глядя в окно.
Только один раз молодой человек нарушил молчание.
— Арсений Данилович, — спросил он, когда коляска остановилась накормить лошадей, — а вы верите, что мы сможем найти правду?
— Правду всегда можно найти, — ответил смотритель. — Вопрос в том, что ты с ней будешь делать.
— Я хочу знать, кто убил моего отца.
— А если это был не один человек? Если целая система? Если это было выгодно многим?
Гриша задумался.
— Тогда я буду знать, — сказал он. — И этого довольно.
Колесников, услышавший этот разговор, подошёл ближе и понизил голос:
— Вы про дело Раменского? Про тот старый процесс? Я слышал об этом. Говорят, там такие люди замешаны, что лучше не соваться.
— Какие люди? — насторожился Гриша.
— Высокопоставленные, — таинственно сказал купец. — Из Петербурга. Которые и сейчас при власти. Если начнёте копать, могут и не обрадоваться.
— Пусть не радуются, — жёстко сказал Гриша. — Мне их радость не нужна.
Колесников посмотрел на него с уважением и с опаской.
— Ну-ну, — сказал он. — Дело ваше. Я только предупредил.
Они снова тронулись в путь.
В Феодосию приехали уже затемно.
Город встретил их огнями, шумом, запахами моря и жареной рыбы. В порту стояли корабли, на набережной гуляла публика, играла музыка. После тишины маяка это казалось чем-то нереальным, почти враждебным.
Раменский снял для них номера в гостинице «Лондонская» — лучшей в городе, как он написал в записке, переданной с посыльным. Гостиница оказалась трёхэтажным зданием с колоннами, с швейцаром в ливрее, с дорогой мебелью и зеркалами в золочёных рамах.
Арсений Данилович чувствовал себя здесь чужим. Он отвык от такой роскоши, от такой публики, от такого образа жизни. Гриша, напротив, освоился быстро — видно, не впервой было ему в таких местах.
— Завтра встретимся с Раменским, — сказал он, когда они поднялись в номера. — Он назначил на одиннадцать утра.
— Хорошо, — ответил смотритель. — Отдыхай. Завтра трудный день.
Гриша ушёл в свой номер, а Арсений Данилович долго сидел у окна, глядя на ночной город, на огни в порту, на тёмное море за ними. Мысли его были далеко.
Утром, ровно в одиннадцать, они вошли в дом Раменского.
Это был особняк в центре города, двухэтажный, с садом и фонтаном. Внутри — дорогая мебель, картины, ковры. Видно было, что хозяин не бедствует.
Сам Раменский встретил их в кабинете, обставленном с подчёркнутой строгостью — дубовые шкафы с книгами, тяжёлые портьеры, большой письменный стол.
— Проходите, господа, — сказал он, указывая на кресла. — Чай, кофе?
— Кофе, — коротко сказал Арсений Данилович.
— Чай, — попросил Гриша.
Раменский распорядился, и через минуту лакей принёс поднос.
— Я позвал вас, — начал Раменский, когда они остались одни, — чтобы рассказать всё, что знаю. А знаю я много. Может быть, слишком много.
— Рассказывайте, — сказал Гриша.
Раменский вздохнул и начал.
— Всё началось двадцать три года назад, — сказал Раменский. — Я тогда служил в морском ведомстве, в Петербурге. Ваш отец, Григорий Петрович, капитан Воронов, был моим сослуживцем и другом. Вместе мы начинали, вместе мечтали о дальних плаваниях, вместе влюблялись. Я знал его как себя.
Он помолчал, отпил глоток чая.
— В том году, когда всё случилось, Воронов получил назначение на новый корабль — «Святой Фёдор». Лучший корабль в Балтийском флоте, гордость императора. Командование им было большой честью.
— И что случилось? — нетерпеливо спросил Гриша.
— Случилось то, что корабль этот… был не совсем обычным. На нём перевозили не только грузы, но и деньги. Большие деньги. Казённые деньги, предназначенные для строительства порта в Севастополе.
Арсений Данилович нахмурился.
— Я слышал об этом, — сказал он. — Но думал, что это легенды.
— Не легенды, — покачал головой Раменский. — Всё было именно так. И ваш отец, Григорий Петрович, знал об этом. Он должен был доставить деньги по назначению.
— И что случилось с кораблём?
— Он затонул при странных обстоятельствах. Шторм, говорят. Но шторма не было. Была диверсия. Корабль взорвали.
Гриша побледнел.
— Кто?
— Те, кто хотел получить деньги. Они наняли людей, подложили мину. Ваш отец пытался спасти судно, но погиб. Вместе с ним погибли многие матросы. Деньги исчезли.
— А вы? — спросил Арсений Данилович. — Откуда вы знаете?
— Я был в той комиссии, которая расследовала гибель, — тихо сказал Раменский. — Мне приказали замять дело. Сказали, что это несчастный случай, что виноват сам капитан, что не надо поднимать шум. Я подчинился. И всю жизнь жалею об этом.
— Почему вы молчали столько лет? — вскричал Гриша.
— Потому что те люди, которые это сделали, живы до сих пор, — сказал Раменский. — Они у власти. У них деньги, связи, влияние. Если бы я заговорил, меня бы убили. И вас бы убили. И всех, кто знает правду.
— А сейчас? — спросил Арсений Данилович. — Почему сейчас вы решили говорить?
Раменский посмотрел на него долгим взглядом.
— Потому что я стар, — сказал он. — И мне нечего терять. А ещё потому, что один из них недавно умер. И теперь я могу назвать имя.
— Чьё имя? — спросил Гриша.
Раменский назвал.
В комнате повисла тишина. Арсений Данилович закрыл глаза, словно от боли. Гриша сидел, не в силах пошевелиться.
— Вы уверены? — наконец спросил он.
— Абсолютно, — сказал Раменский. — У меня есть документы. Письма. Свидетельства. Всё, что нужно для суда.
— Тогда почему вы не идёте в суд?
— Потому что суд тоже куплен, — усмехнулся Раменский. — Им нужен не суд, а огласка. Нужно, чтобы об этом узнали люди. Чтобы это нельзя было замять.
— Как это сделать?
— Есть один человек, — сказал Раменский. — Журналист из Петербурга. Он пишет разоблачительные статьи. Он может напечатать правду в газетах. Но он трусоват, боится. Его надо уговорить.
— Где он?
— Здесь, в Феодосии. Приехал на воды. Я могу устроить встречу.
Гриша посмотрел на Арсения Даниловича. Тот кивнул.
— Устраивайте, — сказал смотритель. — Мы готовы.
Встреча с журналистом была назначена на следующий день.
Звали его Пётр Алексеевич Градов, был он человеком лет сорока, нервным, дёрганым, с вечно бегающими глазами. При первой же встрече он произвёл на Арсения Даниловича неприятное впечатление.
— Вы понимаете, на что идёте? — спросил Градов, едва они сели за стол в кафе. — Это не шутки. Эти люди могут всё. Они могут убить, подкупить, уничтожить.
— Понимаем, — сказал Гриша.
— Нет, вы не понимаете, — замахал руками журналист. — Я знаю одного человека, который пытался написать об этом. Его нашли мёртвым через неделю. Самоубийство, сказали. А у него жена, дети...
— Мы не боимся, — твёрдо сказал Гриша.
Градов посмотрел на него, на Арсения Даниловича, на Раменского.
— Странные вы люди, — сказал он. — Живёте в глуши, никому не нужны, и вдруг решили правду искать. Зачем?
— Затем, что это правда, — сказал Арсений Данилович. — И за то, что у Гриши погиб отец.
Градов вздохнул, покрутил в руках ложечку.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я подумаю. Дайте мне день.
Они дали ему день.
Вечером того же дня в гостиницу к Грише пришёл человек. Невысокий, в потёртом сюртуке, с лицом, изъеденным оспой. Он передал записку и ушёл, не сказав ни слова.
В записке было написано: «Градов согласен. Ждите указаний. Будьте осторожны. За вами следят».
Арсений Данилович прочитал записку, сжёг её в пепельнице и долго молчал.
— Что теперь? — спросил Гриша.
— Теперь будем ждать, — ответил смотритель. — И надеяться, что мы успеем раньше, чем они.
— Кто — они?
— Те, кто следят.
Гриша подошёл к окну, осторожно выглянул. На улице было темно, фонари горели тускло, и в их свете можно было разглядеть только редких прохожих да извозчиков.
— Я никого не вижу, — сказал он.
— И не увидишь, — усмехнулся Арсений Данилович. — Такие люди не показываются. Они как тени.
Ночь прошла тревожно.
Утром Раменский прислал записку с просьбой срочно приехать.
Когда они вошли в его кабинет, он был бледен и взволнован.
— Плохие новости, — сказал он. — Градова убили.
Гриша замер.
— Как?
— Ночью. В его номере. Сказали — сердечный приступ. Но я знаю правду. Его убили.
Арсений Данилович сел в кресло, закрыл глаза. Вот оно. Началось.
— Что теперь? — спросил Гриша. — Все документы у него были?
— Были, — кивнул Раменский. — Но я успел взять копии. Я знал, что так может случиться. Копии у меня в надёжном месте.
— Где?
— У одного человека. Не здесь. В безопасном месте.
— Мы должны уехать, — сказал Арсений Данилович. — Немедленно. Если они убили Градова, то убьют и нас.
— Я знаю, — сказал Раменский. — Я уже всё приготовил. Сегодня ночью уходит баркас в Константинополь. Я могу вас отправить.
— А вы?
— Я останусь. Мне нечего терять. Я стар, и я хочу увидеть, чем это кончится.
Гриша посмотрел на Арсения Даниловича.
— Едем? — спросил он.
— Едем, — ответил смотритель.
Они вернулись в гостиницу, собрали вещи. Всё происходило как во сне — быстро, нереально, страшно.
Ночью, под покровом темноты, они вышли из города и направились в порт. Баркас ждал их у старого пирса. Это было небольшое судно, грязное, прокопчённое, но на ходу.
— Садитесь, — сказал капитан, мрачный грек с повязкой на глазу. — Деньги вперёд.
Раменский расплатился. Они поднялись на борт. Баркас отчалил.
Феодосия уплывала в темноту, огни её становились всё меньше, всё дальше. Гриша стоял на палубе и смотрел назад, туда, где оставалась земля, где оставалась правда, которую они так и не успели рассказать.
— Мы вернёмся, — сказал Арсений Данилович, подходя к нему. — Обязательно вернёмся.
— Вы верите? — спросил Гриша.
— Верю, — сказал смотритель. — Потому что правда сильнее лжи. Она всегда побеждает. Может, не сразу, может, через много лет. Но побеждает.
Они стояли на палубе, глядя в темноту, и море шумело вокруг, и ветер трепал волосы, и где-то впереди, за горизонтом, ждала новая земля, новая жизнь, новая битва.
Битва за правду.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :