Три дня и три ночи молодой человек метался в жару.
Рана на голове оказалась глубокой, но, по счастью, кость осталась цела — видно, ангел-хранитель уберёг. Гораздо хуже было другое: лёгкие, нахлебавшиеся солёной воды, воспалились, и жар поднялся такой, что тело горело, как в печи.
Арсений Данилович не отходил от постели больного. Он менял компрессы, поил отварами трав, которые знал с давних пор, вправлял сбившуюся повязку и слушал бред, который вырывался из запёкшихся губ.
Бред был странный. Молодой человек говорил о каких-то людях, о деньгах, о предательстве. Иногда звал мать, иногда — кого-то по имени Сергей, иногда просто кричал: «Не надо! Не стреляйте!»
Митрофан Ильич, приставленный помогать, слушал эти крики и бледнел.
— Арсений Данилович, — шептал он, — а вдруг он преступник? Может, беглый каторжник? Или убийца?
— Может, — коротко отвечал смотритель. — А может, и нет.
— Но если он преступник, мы обязаны сообщить властям!
— Сообщим, когда очнётся. А пока — помолчи и делай, что говорят.
Митрофан Ильич замолкал, но видно было, что покоя ему это не даёт. Он то и дело заглядывал в комнату, где лежал больной, прислушивался к его дыханию и вздрагивал при каждом крике.
Колесников, задержавшийся на маяке из-за шторма, тоже проявлял любопытство. Он крутился вокруг, задавал вопросы, но Арсений Данилович отмалчивался, и купец в конце концов уехал, пообещав вернуться через неделю.
Исмаил остался. Он не задавал вопросов, но часто сидел в углу комнаты, где лежал больной, и смотрел на него своими чёрными, немигающими глазами. Иногда, когда Арсений Данилович выходил, татарин подходил к постели, клал руку на лоб раненого и что-то шептал — может, молитвы, может, заклинания.
На четвёртый день жар спал.
Молодой человек открыл глаза утром, когда солнце только начинало золотить верхушки скал.
Он долго смотрел в потолок, не понимая, где находится. Потом перевёл взгляд на стены, на окно, за которым синело море, на человека, сидевшего у постели.
— Где я? — спросил он хрипло.
— На маяке, — ответил Арсений Данилович. — Мыс Святого Ильи, Крым. Тебя после шторма нашли.
Молодой человек закрыл глаза, словно вспоминая. Потом снова открыл.
— Корабль… разбился… Я плыл…
— Плыл откуда?
— Из Одессы. В Феодосию.
— Зачем?
Молодой человек замолчал. В глазах его мелькнуло что-то — страх? Недоверие? Настороженность?
— Дела, — сказал он коротко. — Личные.
Арсений Данилович не стал допытываться. Он поднялся, поправил повязку на голове больного.
— Лежи пока. Слаб ещё. Потом поговорим.
— Как вас зовут? — спросил молодой человек.
— Арсений Данилович. Смотритель маяка.
— А меня Григорий. Григорий Петрович. Можно просто Гриша.
— Хорошо, Гриша. Отдыхай.
Он вышел, оставив молодого человека одного.
На крыльце его ждал Исмаил.
— Очнулся? — спросил татарин.
— Очнулся.
— Говорил что?
— Немного. Сказал, из Одессы плыл, в Феодосию. По делам.
Исмаил усмехнулся.
— По делам, — повторил он. — Такие дела, что в шторм выходить? В такую погоду только сумасшедшие или те, кому очень нужно скрыться.
— Может, и то и другое, — сказал Арсений Данилович.
Они помолчали, глядя на море. Оно было спокойным после шторма, ласковым, синим до черноты на горизонте.
— Он не простой, этот парень, — сказал Исмаил. — Я таких видел. У него глаза… как у человека, который видел смерть.
— У нас у всех такие глаза, — ответил смотритель.
Исмаил посмотрел на него, кивнул и ушёл в свою каморку.
Гриша поправлялся быстро — видно, молодой организм брал своё.
Уже через неделю он вставал, ходил по комнате, выходил на крыльцо, грелся на солнце. Рана на голове затягивалась, кашель прошёл, только слабость ещё оставалась, да и та с каждым днём уходила.
Он оказался парнем разговорчивым, открытым, даже чересчур. Расспрашивал обо всём: о маяке, о море, о жизни в этом краю. Арсений Данилович отвечал скупо, но Гриша не обижался — казалось, ему достаточно просто слышать человеческий голос.
— Я ведь сирота, — рассказывал он однажды вечером, сидя на крыльце с кружкой чая. — Мать умерла, когда я маленький был. Отец… отец погиб, когда мне лет десять было. Я его почти не помню.
— От чего погиб? — спросил Арсений Данилович.
— Несчастный случай. На море. Он тоже моряком был. Капитаном дальнего плавания.
Смотритель промолчал, но что-то дрогнуло в его лице.
— А вы? — спросил Гриша. — У вас есть семья?
— Нет, — коротко ответил Арсений Данилович. — Никого.
— Как же вы здесь один? Столько лет?
— Привык.
Гриша посмотрел на него с каким-то новым выражением — не то жалости, не то понимания.
— Я тоже один, — сказал он. — Всю жизнь один. Даже когда люди вокруг, всё равно один.
— Это бывает, — сказал смотритель.
Они долго сидели молча, глядя, как солнце садится в море. И в этом молчании было что-то большее, чем в любых разговорах.
Через две недели в жизни маяка случилось два события.
Первое: пришло письмо из Феодосии, адресованное Грише. Доставил его почтальон, старый грек Дмитрий, который раз в неделю объезжал прибрежные деревни на муле.
— Тебе, — сказал Арсений Данилович, протягивая конверт.
Гриша взял письмо, взглянул на обратный адрес, и лицо его изменилось. Стало жёстче, старше, словно маска упала.
— Спасибо, — сказал он коротко и ушёл в свою комнату.
Через час он вышел оттуда с таким видом, будто ничего не случилось, но Арсений Данилович заметил: руки у него дрожали.
Второе событие: на маяк явился нежданный гость.
Это был пожилой господин в дорогом костюме, с седыми бакенбардами и тростью с серебряным набалдашником. Приехал он в коляске, запряжённой парой отличных лошадей, и с ним — лакей в ливрее.
— Господин Корнилов? — спросил он, едва выбравшись из экипажа. — Позвольте представиться: Сергей Иванович Раменский, коллежский советник в отставке. Я к вам по делу.
Арсений Данилович смотрел на него и не верил своим глазам. Этого человека он знал. Знал много лет назад, в другой жизни, которую старался забыть.
— Проходите, — сказал он глухо.
Они заперлись в комнате смотрителя и говорили долго, часа два. О чём — никто не слышал, но когда Раменский вышел, лицо у него было расстроенное, а у Арсения Даниловича — серое, как пепел.
Гриша, видевший всё это, подошёл к смотрителю вечером.
— Кто это был? — спросил он.
— Старый знакомый, — ответил Арсений Данилович. — Из прошлой жизни.
— Он зачем приезжал?
Смотритель долго молчал, глядя на огонь в печке. Потом сказал:
— Прошлое вспоминал. Моё прошлое. И твоё, Гриша.
Молодой человек вздрогнул.
— Моё прошлое? Откуда он меня знает?
— Он твоего отца знал, — тихо сказал Арсений Данилович. — Очень хорошо знал.
Гриша побледнел.
— Моего отца? Но как? Откуда? Я ничего не знаю об отце!
— Знаешь, — сказал смотритель. — Больше, чем думаешь. Просто не связывал одно с другим.
Он поднялся, подошёл к старому сундуку в углу, открыл его и долго рылся, пока не достал пожелтевшую фотографию.
— Смотри, — сказал он, протягивая её Грише.
На фотографии были двое молодых людей в морской форме. Они стояли, обнявшись, и улыбались в объектив. Один из них был Арсений Данилович — молодой, весёлый, совсем не похожий на теперешнего себя. А второй...
Гриша вгляделся в лицо второго и почувствовал, как земля уходит из-под ног.
Это был он сам. Вернее, не он, а человек, похожий на него как две капли воды. Те же глаза, тот же разрез губ, тот же поворот головы.
— Кто это? — прошептал он.
— Это твой отец, — сказал Арсений Данилович. — Мой лучший друг. Пётр Григорьевич Воронов. Капитан дальнего плавания. Мы вместе служили, вместе мечтали, вместе любили. А потом его не стало.
Гриша смотрел на фотографию, и слёзы текли по его щекам.
— Расскажите, — попросил он. — Всё расскажите.
И Арсений Данилович рассказал.
Это была долгая и страшная история.
О том, как они служили на одном корабле, как дружили, как оба полюбили одну девушку. О том, как Пётр сделал ей предложение, а она согласилась, и Арсений Данилович, стиснув зубы, благословил их. О том, как потом случилось кораблекрушение, как Пётр спасал матросов и погиб сам, а Арсений Данилович остался жив — потому что Пётр вытолкнул его из тонущей шлюпки.
— Он спас меня, — глухо сказал смотритель. — А сам утонул. Я после этого долго не мог прийти в себя. Ушёл со службы, уехал сюда, на край света. Чтобы забыть.
— А мама? — спросил Гриша. — Моя мать?
— Она не знала. Я не решился ей сказать. Думал, так будет лучше. Она вышла замуж в другой раз, родила тебя. А потом умерла. Я узнал об этом слишком поздно.
Гриша молчал, переваривая услышанное.
— Значит, вы знали моего отца, — сказал он наконец. — Знали всю жизнь. А я даже не знал, как он выглядит.
— Прости, — тихо сказал Арсений Данилович. — Я не имел права вмешиваться. Я думал, ты должен жить своей жизнью.
— А этот… Раменский? Он тоже знал?
— Он был нашим сослуживцем. Он и привёз мне эту фотографию много лет назад. А теперь… теперь ему нужна помощь.
— Какая помощь?
— Он ищет правду. О том кораблекрушении. Говорит, что оно не было случайностью. Что корабль потопили намеренно. И что твой отец знал об этом.
Гриша вскочил.
— Что? Вы хотите сказать, что моего отца убили?
— Я ничего не хочу сказать, — устало ответил Арсений Данилович. — Я хочу только одного: чтобы ты знал правду. А дальше решай сам.
Ночь они просидели на крыльце, глядя на море.
Гриша задавал вопросы, Арсений Данилович отвечал. Иногда они молчали подолгу, слушая, как шумит прибой, как кричат чайки, как где-то вдалеке поёт ночная птица.
Исмаил вышел к ним, посидел рядом, покурил и ушёл, не сказав ни слова. Митрофан Ильич тоже появлялся, но, увидев их лица, исчез, не решившись помешать.
К утру они решили: Гриша останется на маяке до полного выздоровления, а потом они вместе поедут в Феодосию к Раменскому, чтобы разобраться во всём.
— Вы поедете со мной? — спросил Гриша.
— Поеду, — сказал Арсений Данилович. — Хватит прятаться. Пора встретиться с прошлым лицом к лицу.
Солнце вставало над морем, золотило воду, обещало новый день.
Они сидели рядом, два человека, связанных общей тайной, общей болью и общей надеждой.
И маяк горел ровным, тёплым светом, освещая им путь.
Впереди была дорога. Дорога в прошлое, которое никак не хотело отпускать.
Но теперь они были вместе.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :