Звонок в дверь дребезжал настойчиво, с короткими, нервными паузами. Так звонить умел только Вадик. Даже спустя восемь месяцев после того, как он собрал вещи и громко хлопнул дверью. Такой звук звонка заставлял меня вздрагивать. Я вытерла руки кухонным полотенцем, бросила взгляд на часы, семь вечера, суббота, и пошла открывать.
На пороге стоял мой, пока ещё законный, муж. В расстёгнутой куртке, из-под которой виднелась несвежая, серая футболка, и с тем самым выражением лица, которое я называла «обиженный царь».
— Привет, Ленка, — буркнул он, не дожидаясь приглашения, и шагнул в прихожую. — Я за зимней резиной. Снег обещают, а у меня летняя лысая совсем.
— Привет, — я посторонилась, пропуская его. — Резина на балконе, в чехлах.
Вадик топтался на коврике, стягивая ботинки. Он делал это, всегда, не развязывая шнурков, наступая пяткой на задник. Раньше я бы уже нагнулась с ложкой для обуви, заворчала бы, что он портит хорошие ботинки. Сейчас я просто смотрела. На грязные разводы от его подошв на светло-сером керамограните, который я положила два месяца назад.
— Ого, — он выпрямился и огляделся. — Ремонт, что ли, сделала?
— Косметический, — коротко ответила я. — Проходи, не стой на сквозняке.
Он прошел в коридор, с интересом вертя головой. Когда Вадик уходил «искать себя» и «отдыхать от бытовухи», в этой квартире были старые обои в цветочек, которые клеили еще мои родители, и скрипучий паркет. Теперь стены были выкрашены в спокойный оливковый, а под ногами лежал приятный на ощупь ламинат.
— Нормально так, — протянул он, заглядывая в открытую дверь ванной. Там тихо гудела новая стиральная машина, а на полке ровными рядами стояли дорогие баночки с кремами, которые я раньше не могла себе позволить. — Откуда деньги-то? Кредит взяла?
— Нет, Вадик. С зарплаты отложила.
Он хмыкнул, явно не поверив. Мы оба работали на тех же должностях, что и год назад: я, старший продавец, он, менеджер по продажам. Только раньше денег вечно не хватало даже до аванса.
Он двинулся на кухню — путь к балкону лежал через неё. Я шла следом, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение. Я не ждала гостей. У меня были планы: бокал рислинга, сериал и запечённая форель, которая как раз доходила в духовке. Запах рыбы с розмарином уже плыл по квартире.
В кухне Вадик замер окончательно. Его взгляд упёрся в новенькую кофемашину, хромированным боком сияющую в углу. Рядом стоял планетарный миксер. На столе — красивая льняная салфетка, приборы, тарелка с нарезкой сыра.
— Ничего себе, — присвистнул он, плюхаясь на стул. Мой новый стул с мягкой обивкой. — Ты что, клад нашла? Или любовника богатого завела?
— Балкон открыт, забирай колеса, — проигнорировала я вопрос.
Но он не спешил. Он втянул носом воздух.
— Рыбой пахнет. Вкусно. У меня, Лен, маковой росинки с утра во рту не было. Мать опять свой суп сварила из куриных шкурок, жрать невозможно.
В этом был весь Вадик. Ушел он к маме, потому что я его «пилила» и «требовала невозможного» (допустим, чинить краны и не тратить ползарплаты на пиво с друзьями). Но жить с мамой оказалось не так сладко: там режим, экономия света и пресная еда.
— Угостишь? — он посмотрел на меня глазами побитой собаки. — Не чужие люди всё-таки. Десять лет прожили.
Я вздохнула. Выгонять голодного человека, пусть и бывшего, было как-то не по-людски. Да и скандалить не хотелось. Хотелось, чтобы он поел, забрал свои колеса и исчез.
Я молча достала вторую тарелку, положила ему кусок форели, плеснула вина.
— Ну, спасибо, — он жадно набросился на еду. — М-м-м, сочная. А ты раньше так не готовила. Всё макароны да курица.
— Раньше мы экономили тебе на новую приставку, на ремонт твоей "Лады", на долги твои карточные, — спокойно напомнила я, садясь рядом на стул. — Форель в бюджет не вписывалась.
Он поморщился, пропуская мои слова мимо ушей.
— Слушай, ну уютно у тебя стало. Прямо по-европейски. И тихо так... Телевизор купила?
— Нет. Я его не смотрю.
— Зря. Как без телика-то? Скука же.
Он ел, крошил хлеб на скатерть, а я смотрела на него и чувствовала странную пустоту. Раньше, когда он так ел, меня это бесило. Я делала замечания, он огрызался, начиналась перепалка. А сейчас мне было всё равно. Я просто знала, что как только он уйдет, я стряхну крошки, запущу робот-пылесос (он под тумбой, подмигивает зеленым глазом), и снова будет чисто.
Вадик доел, отодвинул тарелку и сыто откинулся на спинку. Расслабился. Обвёл взглядом кухню еще раз, задержался на дорогом смесителе, на итальянской плитке фартука.
— Знаешь, Лен, я тут подумал... — начал он, вертя в руках бокал.
Я напряглась.
— О чем?
— Ну, глупо всё это. Разбежались, как дети малые. Я погорячился, ты, может, тоже перегнула где-то. Бывает. Кризис в отношениях.
Он встал, прошелся по кухне, по-хозяйски потрогал штору.
— Тяжело одному. У матери вообще кошмар, она мне мозг чайной ложечкой выедает. "Куда пошел, когда придешь, почему от тебя табаком несет". Как в школе, честное слово. А тут...
Он сделал широкий жест рукой, обводя мое пространство.
— Тут хорошо. Спокойно. Сытно. Ты молодец, Ленка, я всегда знал, что ты хозяйственная. Умеешь быт организовать.
Он подошел ко мне сзади, положил руки на плечи. Я почувствовала запах его несвежей одежды и дешевых сигарет, который тут же перебил аромат моего дома.
— Давай начнем всё сначала? — предложил муж, оценив мой быт. — Я вернусь. Прямо сегодня могу, колеса только поменяю. Зарплату получу — вложимся, может, посудомойку возьмем, если еще нет? Вдвоем-то сподручнее. Я вижу, ты без меня не пропала, но мужик в доме всё равно нужен.
Я сидела, не шевелясь. Его ладони были теплыми и тяжелыми. Он говорил искренне. Он действительно верил, что делает мне подарок своим возвращением.
Он увидел ремонт. Увидел полную тарелку дорогой рыбы. Увидел, что я не хожу в застиранном халате, а сижу в красивом домашнем костюме, с маникюром и укладкой. И он решил, что этот «пакет услуг» снова должен принадлежать ему. Он не по мне соскучился. Он соскучился по удобству.
В голове пронеслись картинки из прошлого. Вот он лежит на старом диване, требуя ужин, пока я дописываю отчеты. Вот он орет, что я транжира, потому что купила себе зимние сапоги взамен треснувших. Вот он уходит к друзьям в пятницу и возвращается в воскресенье, а я все выходные драю квартиру.
А потом — последние полгода. Тишина. Мои деньги — это мои деньги. Никаких чужих носков под диваном. Никакого запаха перегара. Если я хочу купить кофемашину за сорок тысяч — я иду и покупаю её, а не выслушиваю лекцию о том, что «лучше бы на машину добавила».
Смех родился где-то в районе диафрагмы. Сначала это был тихий смешок, вырвавшийся случайно.
Вадик убрал руки с моих плеч, заглянул мне в лицо с улыбкой.
— Ну вот, видишь, рада же. Я знал, что ты отходчивая.
И тут меня прорвало. Я рассмеялась в голос. Громко, заливисто, до слез в уголках глаз. Это был не истерический смех, а смех человека, которому только что предложили обменять слиток золота на фантик от конфеты.
Вадик отступил от меня, его улыбка померкла.
— Ты чего? Лен? Чего ржёшь-то, как лошадь?
Я вытерла выступившую слезу, пытаясь отдышаться.
— Ох, Вадик... «Начнем сначала»? Серьёзно?
— А что такого? — он набычился, лицо по-розовело. — Ну, оступился. С кем не бывает. Я же вижу, ты старалась, гнездышко вила. Для кого, для себя одной, что ли? Бабе одной в сорок лет — это ж тоска смертная.
— Вадик, посмотри вокруг, — я обвела рукой кухню, повторяя его жест. — Посмотри на эту кофемашину. На эти стены. На мой дорогой маникюр. Знаешь, почему это всё появилось?
— Ну?
— Потому что тебя здесь не было.
Он замер, переваривая.
— В смысле?
— В прямом. Я не стала зарабатывать больше. Я просто перестала содержать взрослого, ленивого мужика. Мой бюджет внезапно стал профицитным, когда из него исчезли твои сигареты, твои «посиделки», твои штрафы ГИБДД и бесконечные поломки твоего ведра с гайками. А мое время освободилось, когда мне перестало быть нужно готовить ведра еды и собирать твои грязные трусы с носками по всей квартире.
— Ах вот ты как заговорила, — прошипел он. Голос стал злым, узнаваемым. — Да, ты меркальтильная! Деньги считать начала? Я к ней с душой, семью восстановить хотел, а она мне калькулятором в морду тычет?
— Ты не семью восстановить хотел, — я встала и открыла дверь балкона. Холодный ноябрьский воздух ворвался в теплую кухню. — Ты увидел, что здесь тепло и сытно, и захотел обратно на довольствие. У мамы-то суп из шкурок, а тут форель.
Я вытащила первый чехол с колесом и с грохотом поставила его у порога.
— Забирай резину, Вадик. И уходи.
— Ты пожалеешь, — он не двигался. — Завоешь ведь. Кому ты нужна-то будешь? Принцесса в бетонной коробке.
— Это уже мои проблемы. Бери колеса. Или я сейчас вызову такси и отправлю их твоей маме за свой счет, поверь, деньги у меня теперь есть.
Он смотрел на меня еще несколько секунд. Пытался найти в моих глазах сомнение, страх, привычную покорность. Но видел только спокойствие и насмешку.
Он схватил колесо, с силой дернул его на себя.
— Тва... — начал было он, но осекся. — Стерва ты, Ленка. Зажралась.
— Прощай, — сказала я.
Ему пришлось сделать четыре ходки, чтобы вынести все колеса к лифту. Я стояла в дверях, скрестив руки на груди, и наблюдала. Он пыхтел, матерился сквозь зубы, нарочито громко топал, пытаясь оставить за собой последнее слово хотя бы в виде шума.
Когда он забрал последнее колесо, он обернулся у лифта.
— Ключи давай, — вдруг сказал он. — У меня тут прописка, между прочим.
— Прописки у тебя тут нет уже три года, как мы квартиру на меня переоформили, чтобы приставы за твой кредит не описали, забыл? — напомнила я мягко. — А ключи... Ты же их на тумбочке оставил, когда уходил в «новую жизнь». Так что всё, Вадик. Лимит исчерпан.
Двери лифта разъехались, и он, не найдясь с ответом, вкатил туда свое грязное колесо.
Я закрыла дверь. Щелкнула замком на один оборот. Этот звук был самым приятным за весь вечер.
Вернувшись на кухню, я открыла окно на проветривание. Запах его табака и тяжелого мужского пота всё еще висел в воздухе, портя атмосферу моего вечера.
Я сгребла крошки со стола в ладонь. Загрузила его тарелку в посудомойку. Налила себе свежего вина.
Подошла к зеркалу в прихожей. Из него на меня смотрела женщина сорока двух лет. У неё были морщинки в уголках глаз, но глаза эти не были заплаканными или уставшими. Они были живыми.
Я вспомнила его фразу: «Давай начнем сначала». И снова улыбнулась.
Начинать сначала — это возвращаться на старт, в ту точку, где ноль. А я уже давно не на старте. Я на уровне, до которого ему, к сожалению, расти и расти.
Я взяла телефон, открыла приложение банка и перевела тысячу рублей в фонд помощи бездомным животным. Просто так, потому что настроение хорошее. А потом села в кресло, поджала ноги и включила свою любимую музыку.
Вечер был спасен. Жизнь, определенно, удалась.