Я возвращался с обеда. На улице моросило, но я решил не брать зонт, думал, добегу быстро. В коридоре офиса с первого взгляда понял: что-то не так. Обычно здесь тихо, только охранник за стойкой скучает. А сегодня толпа.
Вячеслав Игоревич, наш директор, стоял в центре холла в своем идеально выглаженном костюме. Рядом с ним крутилась Алина, моя троюродная сестра. Та самая, которая на всех семейных праздниках смотрела сквозь меня, как сквозь пустое место. Она поправляла прическу и что-то щебетала мужу. А чуть поодаль, развалившись на кожаном диване для посетителей, сидел Марат, её брат.
Марат разглядывал потолок и покачивал ногой в стоптанных кроссовках. Три года назад он сел за драку в кабаке. Я ещё тогда помогал, искал адвоката, деньги собирал, чтобы его хоть как-то вытащить. Алина тогда рыдала в трубку, обещала, что в долгу не останется.
Я кивнул охраннику и направился к лестнице, делая вид, что не замечаю их. Но Вячеслав Игоревич окликнул меня.
Паша, ты как раз вовремя, сказал он и усмехнулся. Зайди ко мне.
Я остановился. Алина бросила на меня быстрый взгляд и тут же отвернулась. Марат даже головы не повернул, только хмыкнул.
Я прошел за директором в его кабинет. Стеклянные двери, кожаные кресла, панорамные окна. Всё дорого, всё для статуса. Я сел на краешек стула. Вячеслав Игоревич уселся в своё кресло, покрутился в нём и положил передо мной лист бумаги.
Вот, Паша. Подписывай.
Я взял лист. Приказ о сокращении должности. С сегодняшнего дня.
Вячеслав Игоревич смотрел на меня и улыбался. Не зло, а как-то снисходительно, как смотрят на провинившуюся собаку.
Вячеслав Игоревич, а как же... начал я.
Что как же? перебил он. Оптимизация, Паша. Времена тяжёлые. Ты мужик взрослый, поймёшь.
Я положил лист обратно на стол.
По закону вы обязаны предложить мне другие вакансии, сказал я. У нас в отделе продаж люди нужны.
Вячеслав Игоревич рассмеялся. Коротко, отрывисто.
Ты в продажи? Паша, ты умеешь только лампочки менять да туалетную бумагу заказывать. Не смеши меня. Тем более, знаешь... Он понизил голос и кивнул в сторону двери. Марату место нужно. Человек с трудной судьбой, ему социализироваться надо. А ты уж как-нибудь. Ты ж наш, родственник почти. Поможешь.
У меня внутри всё перевернулось. Марату социализироваться. Тому самому Марату, который три года назад избил человека до перелома черепа. А я ему адвоката искал. Я на Алинины слёзы купился.
А если я не соглашусь? спросил я.
Вячеслав Игоревич встал, подошёл к двери и выглянул в коридор. Помахал кому-то рукой. Вернулся, сел на край стола прямо передо мной.
Паша, ты никто, сказал он тихо, но отчётливо. Ты десять лет здесь сидишь, и никто тебя не замечает. Никто. Я тебя увольняю сегодня, завтра приходит Марат, и через неделю все забудут, как тебя звали. Иди, собери вещи. Охрана проводит.
Он протянул мне лист. Я молча взял его. Встал. В горле стоял ком, такой большой, что я боялся задохнуться.
Паша, крикнул он уже в спину. Ключи от подсобок и склада сдай Алине. Чтобы всё чин чинарём.
Я обернулся. Алина стояла в дверях кабинета, прижимала к уху телефон и смотрела в маленькое зеркальце, поправляя помаду. Она даже не взглянула на меня.
Обязательно, сказал я. Сначала кое-что заберу.
Я пошёл в свой кабинет. Это была маленькая комнатка рядом с хозблоком. Стол, стул, старый компьютер, который гудел как трактор. На столе лежала флешка. Маленькая, синяя, на брелоке. Я всегда носил её с собой, на всякий случай. Там были копии всех документов, к которым я имел доступ за последние полгода.
Я не вор. Я просто привык всё дублировать. Вячеслав Игоревич пару раз терял важные файлы, а я под рукой всегда мог восстановить. Он меня за это и держал. За то, что я был незаметным, но полезным.
Я взял флешку в руку. Она была тёплой. Я сунул её в карман брюк. Потом открыл сейф, достал ключи. Положил их на стол.
В коридоре уже стоял охранник, молодой парень, стеснялся, отводил глаза.
Я вышел на улицу. Дождь усилился. Я шёл к остановке и сжимал в кармане флешку. Дома ждала Надя. Она не знала, что я уже не работаю. Что нас выкинули на улицу, как мусор. Что место моё завтра займёт Марат, которому я адвоката оплачивал.
Я зашёл в автобус, сел у окна и смотрел, как капли стекают по стеклу. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как муха о стекло: за что? Я же ничего плохого им не сделал. Я помогал. Всегда помогал. А они...
Телефон завибрировал. Сообщение от Нади: Ты где? Ужин стынет. Я улыбнулся и написал: Еду уже. И вдруг понял, что не знаю, как ей сказать. Как посмотреть в глаза и признаться, что я неудачник, которого вышвырнули, как нашкодившего кота.
Автобус трясло на кочках. Я достал флешку, посмотрел на неё. Просто маленький кусок пластика. Но почему-то мне показалось, что это единственное, что у меня сейчас осталось.
Дома пахло жареной картошкой и котлетами. Этот запах всегда меня успокаивал, сколько бы проблем ни навалилось за день. Я открыл дверь своим ключом, в прихожей горел свет. Надя возилась на кухне, напевала что-то себе под нос.
Я снял ботинки, повесил куртку. Флешка так и лежала в кармане брюк, я её даже не выложил. Просто стоял посреди прихожей и слушал, как на кухне звенит посуда.
Паш, ты? крикнула Надя. Иди мой руки, сейчас всё на стол поставлю. Ты голодный?
Я прошёл на кухню. Надя стояла у плиты, в переднике, с закатанными рукавами. Она обернулась, улыбнулась, и я увидел, как она устала. Под глазами тени, волосы кое-как собраны в пучок. Она работала в поликлинике регистратором, смена у неё сегодня была с утра, а потом ещё и ужин готовить.
Надь, сказал я тихо.
Она сразу перестала улыбаться. Поставила сковородку на конфорку, вытерла руки о передник.
Что случилось? спросила она. На тебе лица нет.
Я сел на табуретку. Она села напротив, смотрела на меня и ждала. Я молчал, не знал, с чего начать. В голове крутились слова Вячеслава Игоревича: ты никто. И усмешка эта.
Меня уволили, сказал я. Сегодня.
Надя молчала несколько секунд. Потом медленно выдохнула.
Как уволили? За что?
Сокращение, говорят. Должность оптимизируют.
Так ты ж десять лет там. Какое сокращение?
Я пожал плечами. Руки положил на стол, сцепил пальцы, чтобы не дрожали.
Место нужно Марату. Алинкиному брату. Он теперь там будет сидеть.
Надя побледнела. Она встала, подошла к плите, выключила газ. Повернулась ко мне.
Тому самому, который из тюрьмы вышел? Которому ты адвоката искал?
Ему самому, кивнул я.
А Алина? Она при этом была?
Стояла в дверях и в зеркальце смотрелась, сказал я. Даже не поздоровалась.
Надя села обратно. Сжала руки в кулаки, костяшки побелели.
Слушай, говорю я. Ты не переживай. Я что-нибудь найду. С опытом, не маленький. Может, в другую контору.
Надя смотрела на меня, и в глазах у неё была такая боль, что мне захотелось провалиться сквозь землю.
Паша, у нас кредит за машину, сказала она тихо. Шесть тысяч в месяц. И Ленке за учёбу через две недели платить. Двадцать пять тысяч. Ты помнишь?
Я помнил. Я всё помнил. Ленка наша на третьем курсе, платное отделение. Мы с Надей копили, откладывали, влезли в кредит, чтобы машину взять, Ленку возить на учёбу и обратно. Дочь у нас одна, мы для неё всё.
Найду, говорю. Не пропадём.
А пока ищешь? Надя встала, прошлась по кухне. Пока ищешь, месяц, два. А есть что? У нас в заначке двадцать тысяч. На еду и коммуналку.
Я молчал. Возразить было нечего.
И знаешь, что обиднее всего? сказала Надя. Остановилась у окна, смотрела на тёмную улицу. Мы же им помогали. Помнишь, когда Марат сел? Алинка звонила, рыдала, просила денег на адвоката. Ты ей отдал тридцать тысяч. Тридцать, Паша! Мы сами в долг брали, чтобы ей помочь.
Я помнил. Мы тогда с Надей поссорились. Она говорила: не давай, не отдадут. А я: сестра же, родственница, как не помочь?
А потом, продолжала Надя. Потом она ещё занимала на ремонт. Тысяч десять. И не отдала. И в прошлом году, когда Ленка поступала, она даже не позвонила, не спросила, как дела. А мы её с днём рождения поздравляли, подарки дарили.
Надь, давай не будем, попросил я.
А что не будем? Она повернулась ко мне. Они тебя на улицу выкинули, как собаку. А ты сидишь и молчишь. У тебя совесть есть?
Есть, сказал я. Потому и молчу.
Надя подошла, села рядом. Положила руку мне на плечо.
Прости, говорит. Я не со зла. Просто обидно. За тебя обидно. Ты хороший, добрый, а они...
Я достал из кармана флешку. Положил на стол между нами.
Что это? спросила Надя.
Флешка. С работы.
Зачем ты её взял?
Не знаю. Просто взял. Там у меня копии документов были. Я же всё дублировал, мало ли, комп зависнет, файлы пропадут. Вячеслав Игоревич просил всегда резерв делать.
Надя взяла флешку, повертела в пальцах.
А что там?
Всякое. Бухгалтерия, накладные, договора. Полгода работы.
Надя посмотрела на меня внимательно.
Паш, а может, там что-то есть? Ну, такое... Она замялась. Компромат на них?
Я пожал плечами.
Не знаю. Я в бухгалтерии не разбираюсь. Просто копировал папки.
Надя встала, подошла к ноутбуку, который стоял на тумбочке в углу. Включила его.
Давай посмотрим, сказала она.
Надь, может, не надо? Это ж чужие документы.
А они нас пожалели? спросила она резко. Они тебя уволили без выходного пособия, без предупреждения. Вячеслав Игоревич тебе хоть спасибо сказал за десять лет? А Алина? Мы для них кто? Быдло, которое должно работать и не рыпаться.
Я молчал. Надя воткнула флешку в ноутбук. Экран засветился, пошли папки.
Смотри, говорит. Тут всё по месяцам разложено. Январь, февраль, март...
Она открыла папку с пометкой Счета. Там были файлы в формате эксель. Надя щёлкала мышкой, листала строчки.
Я смотрел на цифры и ничего не понимал. Для меня это была китайская грамота. А Надя вдруг замерла.
Ого, сказала она тихо.
Что? спросил я.
Смотри. Она ткнула пальцем в экран. Это счета от фирмы ООО Альянс. Видишь, сумма каждый месяц одинаковая. Четыреста тысяч.
Ну и что?
А то, что Альянс, кажется, Алинкина контора. Она открывала года два назад. Я помню, она хвасталась, что свой бизнес начала.
Я вгляделся в экран. Название фирмы мелькнуло и исчезло, Надя листала дальше.
А вот ещё, говорит. Оплата консультационных услуг. Тоже Альянс. И ещё. Смотри, договор аренды. Альянс арендует у нас складские помещения. За сто тысяч в месяц.
Я ничего не понимал.
Надь, объясни.
Надя откинулась на спинку стула.
Паша, это развод. Твой Вячеслав Игоревич гонит бабло через фирму Алины. Она ему счета выставляет за всякие услуги, которых нет, он платит. Деньги уходят ей, потом возвращаются к нему, но уже чистыми. Или оседают у неё. Это серая схема. Если налоговая увидит, у них будут большие проблемы.
Я смотрел на неё и не верил.
Ты уверена?
Я в поликлинике с бухгалтером дружу, она мне рассказывала. Такие схемы сейчас часто используют. Только дураки так делают, потому что налоговая быстро вычисляет. Если есть доступ к счетам, конечно.
Надя снова уткнулась в экран. Я сидел и думал. Выходит, я десять лет работал на человека, который воровал. И который сейчас меня выкинул.
Паш, а у тебя доступ к серверу был? спросила Надя.
Был. Я ж хозяйственник. Мне компы настраивать, доступы давать. Я всё видел.
И ты копировал?
Не специально. Просто на всякий случай. Если что-то сломается, чтобы восстановить.
Надя посмотрела на меня долгим взглядом.
Знаешь, говорит. Может, это судьба.
Что судьба?
Что ты эту флешку взял. Может, она нас спасёт.
Я встал, подошёл к окну. На улице темно, фонари горят, редкие машины проезжают.
Надь, я не знаю. Это же шантаж получается. Если мы это куда-то понесём, нас могут привлечь. За разглашение коммерческой тайны.
А кто узнает, что это ты? спросила она. Ты ж не взламывал ничего. У тебя доступ был. А то, что скопировал, так мало ли, для работы.
Я молчал. В голове мутилось.
Ладно, говорю. Давай не сейчас. Утро вечера мудренее.
Надя вздохнула, вытащила флешку, положила на стол.
Хорошо. Завтра решим. Иди ешь, остыло уже.
Я сел за стол. Надя разогрела ужин. Мы ели молча. Я смотрел на картошку, на котлету, а перед глазами стояли цифры. Четыреста тысяч. Сто тысяч. И Алинкина улыбка в зеркальце.
После ужина я пошёл в душ. Долго стоял под горячей водой, пытался смыть с себя этот день. Не получалось.
Когда вернулся в спальню, Надя уже лежала, смотрела в телефон.
Паш, говорит. Ты глянь.
Она протянула мне телефон. На экране была страница Алины в социальной сети. Свежая фотография. Алина сидит в новом автомобиле, за рулём. Улыбается во весь рот. А под фото подпись: Наконец-то мой брат на нормальной работе. Не то что некоторые нищеброды, которые только и умеют, что руку протягивать.
Я смотрел на экран, и внутри у меня всё закипало. Нищеброды. Это она про нас. Про меня и Надю. Про тех, кто ей деньги давал, кто адвоката искал, кто по ночам не спал, переживал.
Я отдал телефон Наде. Лёг, отвернулся к стене.
Паш, тихо сказала Надя. Ты спишь?
Нет.
Она придвинулась, обняла меня со спины.
Не злись, говорит. Прорвёмся. Мы сильные.
Я молчал. Лежал и смотрел в темноту. Перед глазами стояла эта фотография. И флешка на столе в кухне.
Надя заснула быстро, у неё это всегда хорошо получалось. А я ворочался, считал овец, думал о всякой ерунде. Часы на телефоне показывали половину второго, когда я наконец задремал.
И в этот момент в дверь позвонили.
Сначала один раз, коротко. Потом ещё. И ещё. Кто-то давил на кнопку и не отпускал.
Звонок врезался в сон, как нож. Я подскочил на кровати, сердце колотилось где-то в горле. Надя рядом завозилась, что-то пробормотала спросонья.
Я посмотрел на телефон. Без двадцати два. Кого там носит в такое время?
Звонок повторился. Длинный, противный, давил на нервы.
Кто это? прошептала Надя, садясь в кровати.
Не знаю, ответил я. Сиди, я посмотрю.
Я натянул спортивные штаны, накинул футболку и пошёл в прихожую. В коридоре темно, только свет от домофона горит красным. Звонок снова заверещал, я нажал кнопку связи.
Кто? спросил я в трубку.
Тишина. Потом шум, кашель.
Паша, открой, это я.
Я узнал голос. Вячеслав Игоревич. Наш директор. Тот самый, который днём увольнял меня с усмешкой.
Чего надо? спросил я. Два часа ночи.
Паша, открой, пожалуйста. Разговор есть. Серьёзный разговор.
Я посмотрел в экран домофона. Там, под фонарём, стоял Вячеслав Игоревич. Без пальто, хотя на улице холодно. В одном пиджаке, руки в карманах, плечи подняты. Рядом с ним никого.
Вячеслав Игоревич, вы время видели? сказал я. Завтра приходите, по светлому.
Паша, не бросай трубку. Умоляю. Я один, понимаешь? Один. Открой, я замёрз уже.
Я оглянулся. В прихожую вышла Надя, накинула халат, волосы растрёпанные, глаза испуганные.
Кто там? спросила она шёпотом.
Директор, ответил я.
Она замерла. Потом подошла ближе, посмотрела на экран домофона.
Один?
Один вроде.
Не открывай, сказала Надя твёрдо. Что ему надо в два часа?
Паша, крикнул Вячеслав Игоревич из динамика. Я знаю, ты меня слышишь. Я пришёл извиниться. Прости меня, дурака. Давай поговорим как мужики.
Я смотрел на экран. Он переминался с ноги на ногу, дышал на руки, пытался согреться.
Надь, что делать?
Не знаю. Но одной не пускай.
Я нажал кнопку домофона, открыл дверь подъезда. Потом включил свет в прихожей, отодвинул задвижку на двери, оставил на цепочке.
Через минуту в подъезде зашумел лифт. Потом шаги по площадке. Стук в дверь.
Я открыл, насколько позволяла цепочка. В щели увидел Вячеслава Игоревича. Он выглядел ужасно. Пиджак мятый, рубашка расстёгнута, галстук съехал набок. Волосы взлохмачены, лицо серое, под глазами мешки.
Паша, пусти, пожалуйста, сказал он. Я не кусаюсь.
Говорите так, сказал я.
Он посмотрел на цепочку, вздохнул.
Ладно. Паша, я дурак. Я погорячился сегодня. Давай забудем. Выходи завтра на работу, как ни в чём не бывало.
Я усмехнулся. Прямо так? А Марат?
Марат... Вячеслав Игоревич махнул рукой. Марат подождёт. Ты нужен. Правда, нужен.
Ага, говорю. А днём вы сказали, что я никто. И что меня никто не заметит.
Паша, мало ли что я сказал. Нервы, понимаешь? Бизнес, проблемы. Ты мужик умный, должен понимать.
Я понимаю, говорю. Понимаю, что вы меня уволили без выходного пособия, без предупреждения. И место моё отдали уголовнику.
Вячеслав Игоревич дёрнулся, как от пощёчины.
Паша, не надо так. Марат, он... он исправился. Ему шанс нужен.
А мне не нужен? спросил я. У меня кредит, дочь на платном. Мне шанс не нужен?
Вячеслав Игоревич замолчал. Отступил на шаг, посмотрел в сторону.
Паша, давай по-человечески, сказал он тихо. Ты флешку забрал сегодня. Ту, синюю. Она мне нужна. Очень нужна. Верни её, и я тебе заплачу. Сколько скажешь.
Я обернулся на Надю. Она стояла в коридоре, скрестив руки на груди, и смотрела на дверь.
Какую флешку? спросил я. Не знаю никакой флешки.
Вячеслав Игоревич усмехнулся, но как-то криво.
Паша, не надо играть. Охранник видел, как ты её со стола забрал. Я знаю, что она у тебя. Там документы, важные для меня. Очень важные. Верни, и мы разойдёмся по-хорошему.
А если не верну? спросил я.
Вячеслав Игоревич вдруг шагнул к двери, прижался лицом к щели.
Паша, умоляю. У меня семья, дети. Если эти документы куда-то уйдут, мне конец. Понимаешь? Конец. Я всё отдам, что скажешь. Деньги, работу, премию. Только верни.
Я смотрел на него и не верил своим глазам. Днём он стоял в своём кабинете, как бог, а теперь трясся под дверью и умолял.
Почему я должен вам верить? спросил я. Вы меня уже один раз кинули.
Паша, клянусь. Вот тебе крест. Он перекрестился дрожащей рукой. Завтра выходишь на работу, с повышением зарплаты. И премия квартальная. И Марата я уберу, обещаю.
А Алина? спросила вдруг Надя из коридора. Что скажет ваша жена?
Вячеслав Игоревич дёрнулся на голос.
Надя, ты здесь? Добрая ночь. Надя, Алина тут ни при чём. Это я всё решил, я дурак.
Алина тут при чём, спокойно сказала Надя. Она подошла к двери, встала рядом со мной. Это её брата вы пристраивали. И это на её фирму деньги уходят. Мы всё знаем.
Вячеслав Игоревич побелел. Даже в тусклом свете лампочки на площадке было видно, как с лица схлынула кровь.
Что вы знаете? спросил он тихо.
Достаточно, сказала Надя. Чтобы налоговая заинтересовалась.
Вячеслав Игоревич схватился за дверной косяк. Пальцы побелели.
Надя, Паша, не надо. Это не ваше дело. Это бизнес. Если налоговая придёт, я сяду. А если я сяду, кто вам зарплату платить будет?
Вы нам уже не платите, напомнил я. Вы нас уволили.
Вячеслав Игоревич застонал. Прислонился лбом к двери.
Ладно. Называйте цену. Сколько хотите за флешку?
Я посмотрел на Надю. Она чуть заметно покачала головой.
Мы не торгуем, сказал я. Приходите завтра днём, поговорим. Если будете нормальным человеком, а не быком.
Вячеслав Игоревич поднял голову.
Паша, завтра может быть поздно. Ты не понимаешь. Там люди... серьёзные люди. Если они узнают, что документы пропали, они меня...
Он не договорил. Внизу, в подъезде, хлопнула дверь. Потом шаги по лестнице. Тяжёлые, быстрые.
Вячеслав Игоревич оглянулся, и я увидел в его глазах настоящий ужас.
Нет, прошептал он. Только не это.
Из темноты лестницы вышли двое. Алина и Марат. Алина была в короткой шубке, на каблуках, волосы накручены, губы накрашены. Даже в два часа ночи она умудрялась выглядеть как на празднике. Марат сзади неё, в тёмной куртке, руки в карманах, взгляд исподлобья.
Слав, ты чего тут застрял? спросила Алина звонким голосом. Замёрзли уже, ждём.
Вячеслав Игоревич обернулся к ним, заслоняя дверь.
Вы зачем поднялись? Я сказал в машине сидеть.
Ага, сидеть, фыркнула Алина. Мы ж видим, ты тут мёрзнешь, а эти... Она посмотрела на дверь, на цепочку, на нас с Надей в щели. О, Паша, привет. Не ждал?
Я молчал.
Алина подошла ближе, отодвинула мужа плечом.
Паша, открывай давай. Чего как неродные? Мы ж семья. Устали уже, замёрзли. Пусти чаю попить.
Я посмотрел на неё. На идеальный макияж, на дорогую шубку, на улыбку, которая не касалась глаз.
Алина, сказал я. Два часа ночи. Какая семья?
Ну, Паша, не будь букой. Она поправила волосы. Мы ж по делу. Славка тут накосячил, я знаю. Он дурак, погорячился. Ты его прости. А флешечку отдай, она нам правда нужна. Поигрался и хватит.
Я молчал. Надя за моей спиной стояла неподвижно, как каменная.
Алина посмотрела на неё.
Надя, а ты чего молчишь? Не узнаёшь? Мы ж на новый год встречались, помнишь? У тёти Зины. Ты ещё салат оливье делала, вкусно так. Давай, открывай, а?
Не открою, сказала Надя.
Алина улыбка сползла.
Чего?
Не открою, повторила Надя. И флешки не дам. Убирайтесь.
Алина посмотрела на мужа. Потом на брата. Марат шагнул вперёд.
Слышь, мужик, сказал он, обращаясь ко мне. Ты дверь открой, поговорим по-мужски. По-нормальному.
Он сунул руку в карман и что-то там зажал. Я не видел, что именно, но Надя рядом со мной вздрогнула.
Марат, тихо сказал Вячеслав Игоревич. Не надо.
А че не надо? огрызнулся Марат. Он наши вещи спёр и сидит, прячется. Открывай, говорю.
Я смотрел на него. На его бычью шею, на злые глаза, на руку в кармане. Три года назад я искал ему адвоката. Я платил за его свободу. А теперь он стоял под моей дверью и угрожал.
Марат, сказал я спокойно. Руку из кармана вынь. У меня видеодомофон стоит, запись идёт. И звук пишет.
Он замер. Посмотрел на маленькую камеру над дверью.
Врёшь, сказал он неуверенно.
Не вру. Я ему показал на экран домофона. Видишь, запись горит.
Марат вытащил руку из кармана. Пустую.
Алина дёрнула его за рукав.
Пошли отсюда, прошипела она. Бесполезно.
Она развернулась и пошла вниз, цокая каблуками по плитке. Марат помялся, посмотрел на меня зло и двинулся за ней.
Вячеслав Игоревич остался стоять.
Паша, сказал он тихо. Я не с ними. Я правда пришёл поговорить. Они сами увязались.
Вижу, как вы не с ними, ответил я. Всё, идите. Завтра поговорим, если хотите.
Он вздохнул, кивнул и побрёл к лифту.
Я закрыл дверь. Задвинул задвижку, повесил цепочку обратно. Прислонился лбом к холодному дереву.
Надя стояла рядом, молчала.
Я повернулся к ней. Она была бледная, губы сжаты.
Видела? спросил я.
Видела, ответила она.
Марат с монтировкой.
Или с чем-то похожим.
Я прошёл на кухню, сел за стол. Надя села напротив. На столе всё ещё лежала флешка. Синяя, маленькая, безобидная.
Что делать будем? спросила Надя.
Я взял флешку в руку. Она была тёплая от моего тепла.
Не знаю, честно сказал я. Но одно я понял точно.
Что?
Она нам нужна. Эта флешка. Им без неё хуже, чем нам.
Надя кивнула. Встала, подошла к окну, отдёрнула занавеску.
Стоят, сказала она. Внизу. Машина их, у подъезда. Свет горит, не уезжают.
Я подошёл, встал рядом. Внизу, под фонарём, стоял чёрный джип. В салоне горел свет, были видны силуэты.
Ждут, сказал я.
Чего ждут?
Не знаю. Может, утра. Может, пока мы спать ляжем.
Надя опустила занавеску.
Паш, страшно мне.
Мне тоже, признался я. Но мы справимся.
Я обнял её. Она прижалась ко мне, и мы стояли так посреди тёмной кухни, а за окном, внизу, ждала машина с теми, кто хотел отнять у нас единственное, что у нас осталось.
Я не спал до утра. Сидел на кухне, пил холодный чай и смотрел на флешку. Маленькая, синяя, на брелоке. Из-за неё теперь под моим окном дежурит машина с людьми, которые вчера уволили меня с работы.
Надя уснула под утро, прямо на диване в гостиной, я укрыл её пледом. Сама не заметила, как отключилась. А я ходил по квартире, подходил к окну, отдёргивал занавеску. Джип стоял на месте. Иногда там закуривали, красные огоньки сигарет мелькали в салоне. Потом гасли.
В шесть утра начало светать. Серый, холодный рассвет. За окном моросило, по стеклу текли капли. Я снова подошёл к окну. Джипа не было.
Я выдохнул. Уехали. Или спрятались подальше, чтобы не светиться. Я пошёл в душ, встал под горячую воду, стоял долго, пока пар не заполнил всю кабинку. Мысли в голове путались, я пытался придумать, что делать дальше.
Когда вышел, Надя уже не спала. Сидела на кухне, заваривала кофе. На столе стояла тарелка с бутербродами.
Садись есть, сказала она. Завтракать надо.
Я сел. Кофе обжигал губы, но я пил, не чувствуя вкуса.
Уехали? спросила Надя.
Уехали, вроде. Или спрятались.
Надя кивнула. Помолчала.
Паш, я думала ночью. Надо что-то решать. Нельзя так жить.
Я отставил чашку.
Что решать? Флешку отдать? Пойти в налоговую?
А если в налоговую, нас не посадят? спросила Надя. За разглашение там, за доступ.
Не знаю, честно сказал я. Надо с юристом поговорить.
А где его взять, юриста? Денег нет.
Я молчал. Она права. Юристы денег стоят.
Может, к Виктору Петровичу сходить? спросил я. Помнишь, он нам завещание составлял, когда бабушка умерла.
Который в центре? Дорогой же.
А куда деваться? Хоть консультация.
Надя вздохнула. Взяла телефон, посмотрела.
Восьмой час. Рано ещё. Давай в девять позвоним.
Я кивнул. Допивал кофе, когда в кармане завибрировал телефон. Я достал, посмотрел на экран. Номер незнакомый.
Алло, сказал я.
Павел, здравствуйте, услышал я женский голос. Узнали?
Я узнал. Алина.
Узнал, ответил я сухо. Чего надо?
Павел, не бросайте трубку, пожалуйста. Я одна. Я внизу стою, замёрзла уже. Можно подняться на минуту? Поговорить?
Я посмотрел на Надю. Она замерла, глядя на меня.
Что? спросила одними губами.
Алина, тихо, прикрыв трубку рукой.
Надя встала, подошла к окну, отдёрнула занавеску.
Стоит, сказала она. Одна. У подъезда, под дождём.
Я вернулся к телефону.
Чего тебе?
Павел, умоляю. Я без мужа, без брата. Одна. Замёрзла вся. Пустите погреться, поговорим. Я ничего плохого не сделаю, честно.
Надя смотрела на меня. В её глазах был вопрос.
Что скажешь? спросил я у неё.
Она подумала. Потом кивнула.
Пусть заходит. Только обыщем на входе, чтобы без сюрпризов.
Я усмехнулся. Надя у меня боевая.
Заходи, сказал я в трубку. Третий этаж, дверь направо.
Я открыл дверь, оставил на цепочке. Через минуту лифт звякнул, из него вышла Алина. Мокрая вся, шубка потемнела от воды, волосы прилипли к лицу, тушь потекла. Без косметики она выглядела лет на десять старше. Обычная уставшая женщина, не гламурная стерва с фотографий.
Я закрыл дверь, снял цепочку. Алина вошла, остановилась в прихожей, огляделась.
Раздевайся, сказала Надя сухо. Проходи на кухню.
Алина скинула шубку, повесила на крючок. Осталась в тонком свитере и джинсах. Странно было видеть её так просто одетой. Она прошла на кухню, села на табуретку, сложила руки на коленях, как провинившаяся школьница.
Кофе будешь? спросила Надя.
Алина подняла глаза, удивилась.
Буду. Спасибо.
Надя налила ей кофе, поставила чашку. Села рядом со мной. Мы смотрели на Алину, она смотрела в чашку.
Ну, говори, сказал я.
Алина отпила глоток, поморщилась от горячего.
Паша, Надя, я пришла извиниться, начала она. За всё. За вчерашнее, за Марата, за Славу. За всё, что было.
Мы молчали.
Вы не верьте, что я такая, кажусь, продолжила она. Я не такая. Просто жизнь такая. Слава, он бизнесмен, ему надо держать марку. А Марат... Марат дурак, но он брат. Что мне делать?
Зачем пришла? спросил я.
Алина поставила чашку.
Паша, отдай флешку. Просто отдай. Ничего не прошу взамен. Просто отдай, и мы уедем. Забудем друг друга. Слава обещал, что не тронет тебя, работу найдёшь другую, мы поможем.
Я усмехнулся.
Поможете? А вчера Марат с монтировкой под дверью помогать собирался?
Алина покраснела.
Марат дурак, я же говорю. Он не хотел. Просто погорячился. Он не бить, он попугать.
Здорово вы пугаете, сказала Надя. У мужа моего сердце чуть не остановилось.
Алина опустила голову.
Я понимаю. Я всё понимаю. Но вы поймите и нас. Если эти документы куда-то уйдут, Славе конец. Бизнесу конец. Нам всем конец. Марат обратно в тюрьму пойдёт, потому что он тоже там вплетён. Я без мужа останусь. Дети без отца. Вы же не звери.
Она подняла глаза, и я увидел в них слёзы. Настоящие слёзы, не наигранные.
Паша, я знаю, мы виноваты перед тобой, продолжала она. Я знаю, ты мне деньги давал, когда Марат сел. Я помню. Я тебе не отдала, стыдно. Но сейчас верну. Всё верну, до копейки. Только флешку отдай.
Сколько должна? спросила Надя холодно.
Алина замялась.
Тридцать тысяч, кажется. И ещё за ремонт десять. Я отдам, честно.
Сорок тысяч, сказала Надя. А за моральный ущерб? За то, что мужа моего на улицу выкинули? За то, что ночью под дверью стояли с монтировкой?
Алина сжалась.
Я не знаю. Сколько скажете.
Надя посмотрела на меня. Я молчал. Пусть она решает.
Знаешь что, Алина, сказала Надя. Мы не торгуем людьми. И флешка не продаётся. Потому что если мы её отдадим, ты завтра сделаешь вид, что ничего не было. И будешь дальше по соцсетям писать про нищебродов.
Алина вздрогнула.
Я не писала про вас. Это не про вас.
А про кого? спросил я. Про тех, кто вам помогал? Про тех, кто адвокатов искал?
Алина заплакала. Слёзы потекли по щекам, она вытирала их ладонями, размазывала остатки туши.
Я дура, сказала она сквозь слёзы. Я всё понимаю. Я не должна была так. И Слава дурак. Но я люблю его, понимаете? Люблю. И детей жалко. Они маленькие ещё.
Она плакала, и я смотрел на неё и не знал, что чувствовать. Жалость? Злость? Всё вместе.
Надя встала, подошла к плите, налила ещё кофе. Поставила перед Алиной.
На, выпей. Успокойся.
Алина взяла чашку, руки дрожали.
Спасибо, прошептала она.
Мы сидели молча. За окном шумел дождь. В кухне тикали часы. Алина пила кофе маленькими глотками, всхлипывала.
Паша, сказала она тихо. А что ты хочешь? Чего ты добиваешься? Денег? Мести? Чтобы мы на коленях ползали?
Я посмотрел на неё.
Я хочу, чтобы справедливость была, сказал я. Я десять лет работал, меня никто не замечал. Я помогал вам, а вы меня за человека не считали. И сейчас вы здесь не потому, что поняли, что я человек. А потому, что я флешку взял.
Алина молчала.
Если бы не флешка, ты бы пришла? спросил я. Пришла бы извиниться? Пришла бы деньги отдавать?
Алина покачала головой.
Нет, честно ответила она. Не пришла бы.
Вот, сказал я. Поэтому и не отдам.
Алина подняла на меня глаза.
А что тогда? В налоговую пойдёшь? Славу посадишь? Меня? Марата? Детей сиротами сделаешь?
А ты бы на моём месте что сделала? спросил я.
Она задумалась. Долго молчала.
Не знаю, наконец сказала она. Наверное, тоже не отдала бы. Я злая, я мстительная. Я бы хотела, чтобы вы все сгорели.
Мы с Надей переглянулись.
Но я не ты, продолжила Алина. Я другая. Я слабая. Я боюсь. Я пришла просить, потому что больше не у кого. Если ты в налоговую пойдёшь, мне конец. Марату конец. Славе конец. И детям нашим конец, потому что без отца останутся.
Она снова заплакала, тихо, беззвучно. Плечи вздрагивали.
Я смотрел на неё и вспоминал, как она стояла в дверях кабинета и красила губы, пока меня увольняли. Как писала посты про нищебродов. Как смотрела сквозь меня на семейных праздниках. И сейчас она сидела на моей кухне, в моём халате? Нет, в своём мокром свитере, и плакала.
Надь, сказал я тихо. Выйдем на минуту.
Мы вышли в коридор. Алина осталась на кухне, уткнувшись в чашку.
Что думаешь? спросил я.
Не знаю, Паш. Жалко её, если честно.
Жалко? удивился я.
А ты не жалко? Посмотри на неё. Она же не железная. Она просто дура, которая за мужиком своим пошла и брата покрывает. А сейчас боится, что всё рухнет.
Я молчал.
Но с другой стороны, продолжала Надя. Если мы отдадим флешку, они завтра же забудут, кто мы. И будут дальше жить, как жили. А мы останемся без работы, без денег, с кредитом.
Что предлагаешь?
Надя вздохнула.
Не знаю. Может, пусть выкупает? За нормальные деньги. Не за сорок тысяч, а за столько, чтобы мы год жили спокойно, пока ты работу ищешь.
Шантаж? спросил я.
А что? Они нас не пожалели, чего мы их жалеть будем?
Я смотрел на неё. В глазах у Нади была решимость. Она устала бояться и унижаться.
Ладно, сказал я. Давай поговорим.
Мы вернулись на кухню. Алина сидела, не шевелясь.
Алина, сказал я. Мы подумали. Флешку мы не отдадим просто так.
Она подняла голову.
Я понимаю. Сколько?
Не знаю, сказал я. Мы не торгуемся. Мы хотим, чтобы ты поняла: мы люди. Мы не мусор. И если мы отдадим флешку, это не значит, что мы простили. Это значит, что мы устали.
Алина смотрела на меня, ждала.
Мы хотим, чтобы ты сделала две вещи, сказала Надя. Первое: ты публично извинишься. На своей странице. Напишешь, что мы тебе помогали, а ты нас обидела. И что ты просишь прощения.
Алина побледнела.
Публично? Это обязательно?
Обязательно, сказала Надя. И второе: ты вернёшь долг. Но не сорок тысяч, а двести.
Алина ахнула.
Двести? Откуда у меня двести?
Не знаю, пожала плечами Надя. Продай шубу. Или муж пусть даст. Вы нам должны не только деньги, вы нам должны жизнь. Паша десять лет на вашего Славу пахал, а вы его выкинули. Вот пусть Слава и платит.
Алина молчала. Смотрела в стол, кусала губы.
Я не могу так сразу, сказала она. Надо со Славой поговорить.
Говори, разрешил я. Время есть. Но знай: пока мы не договоримся, флешка у нас. И если ещё раз Марат с монтировкой придёт, мы сразу в налоговую. И в полицию. У нас запись есть, с домофона.
Алина встала. Руки её дрожали.
Я позвоню, сказала она. Сегодня позвоню.
Она пошла в прихожую, надела мокрую шубку. У двери остановилась, повернулась.
Паш, Надь, простите меня, пожалуйста. Если сможете.
Мы молчали. Она вышла, дверь закрылась.
Я прислонился к стене. Надя стояла рядом, смотрела на дверь.
Правильно мы сделали? спросила она.
Не знаю, ответил я. Время покажет.
Мы вернулись на кухню. На столе осталась недопитая чашка Алины. Я взял её, вылил в раковину, поставил в мойку.
Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера: Павел, это Слава. Не верь Алине. Она не за себя просит, за Марата. Марат ей дороже всех. Если отдадите флешку ей, Марат её уничтожит, а вас всё равно убьют. Приезжайте ко мне, поговорим. Один. Без неё.
Я показал сообщение Наде. Она прочитала, побледнела.
Что за дела? прошептала она. Кто кому врёт?
Не знаю, сказал я. Но похоже, мы вляпались в их семейные разборки по самую макушку.
За окном снова зашумел дождь. А я смотрел на телефон и думал: кому верить? И стоит ли верить вообще кому-то из них?
Я перечитал сообщение раз пять. Стоял в коридоре и смотрел на экран, будто надеялся, что буквы сложатся в другое предложение. Надя заглянула через плечо, прочитала и выдохнула так, словно её ударили.
Что за бред? сказала она тихо. Он сам вчера под дверью стоял, умолял, а теперь пишет, что Алина врёт?
Я пожал плечами. Телефон в руке завибрировал снова. То же сообщение, только теперь с пометкой: «Это мой личный номер. Не отвечай Алине, она не та, за кого себя выдаёт. Приезжай, всё объясню. Адрес скину».
Через минуту пришёл адрес. Какой-то офис на окраине, не наш, не тот, где я работал. Другой.
Паш, не езди, сказала Надя твёрдо. Это ловушка. Они там сговорятся и сделают с тобой что-нибудь.
А если не ловушка? спросил я. Если он правду говорит? Мы же ничего не знаем. Только то, что Алина нам наплела.
Алина плакала, просила прощения, деньги обещала. Зачем ей врать?
Не знаю. Но Слава её муж. Может, он знает её лучше.
Надя отошла к окну, отдёрнула занавеску. Посмотрела вниз.
Машины нет. Вроде чисто.
Я подошёл, встал рядом. Подъезд, скамейки, лужи. Никого.
Надь, я поеду. Но не один. Ты со мной.
Она обернулась.
Я?
Ты. Вместе поедем. В машине посидишь, если что – полицию вызовешь.
А если там Марат с монтировкой?
Если Марат с монтировкой, мы сразу уедем. Я не дурак лезть в драку.
Надя смотрела на меня долго, изучающе. Потом кивнула.
Хорошо. Только флешку с собой не бери. Спрячем где-нибудь.
Я усмехнулся.
Умная ты у меня.
Мы спрятали флешку в старую книгу на полке. Толстый том Достоевского, «Идиот». Надя сказала, символично. Я не стал спрашивать, что именно символичного в том, что флешка с компроматом лежит в книге про князя Мышкина. Просто сунул туда и закрыл шкаф.
Выехали через полчаса. Надя села за руль, я рядом. Машина наша, старенькая, но верная. Дождь кончился, но небо оставалось серым, тяжёлым.
Адрес вёл в промзону, какие-то старые склады. Я там никогда не был. Когда подъехали, увидели длинное серое здание с вывеской «Автосервис» и несколько машин во дворе.
Вон тот джип, показала Надя. Чёрный, вчерашний.
Точно. Тот самый, что стоял ночью под окнами. Значит, Вячеслав Игоревич здесь.
Я вышел, Надя пересела на водительское место, опустила стекло.
Если что – сигналь. Я позвоню в полицию и уеду, потом тебя где-нибудь подберу.
Договорились.
Я пошёл к зданию. Дверь была железная, обитая дерматином, с домофоном. Нажал кнопку с надписью «Администрация».
Кто? спросил голос Вячеслава Игоревича.
Павел.
Щелчок, дверь открылась. Я вошёл в тёмный коридор, пахло маслом и резиной. Прошёл до конца, толкнул дверь с табличкой «Офис».
Внутри было чисто, даже уютно. Диван, стол, компьютер, цветы на подоконнике. За столом сидел Вячеслав Игоревич. Не в пиджаке, а в простом свитере, небритый, глаза красные. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем.
Паша, спасибо, что приехал, сказал он, вставая. Садись.
Я сел на стул напротив, спиной к двери. Оглянулся – никого.
Один? спросил я.
Один. Честно. Марат с Алиной уехали куда-то. Я не знаю куда. Может, к тебе опять.
Ко мне не приезжали. Алина утром была, извинялась.
Вячеслав Игоревич усмехнулся горько.
Извинялась? Ну-ну. И что она говорила?
Просила флешку отдать. Деньги обещала, двести тысяч. И извинения публичные.
Он покачал головой.
Паша, ты ей не верь. Она не за себя просит, я же тебе писал. За Марата. Это он главный во всём.
Как это? удивился я. Марат только из тюрьмы вышел. Он там сидел, пока вы бизнес крутили.
Вячеслав Игоревич встал, прошёлся по кабинету.
Слушай. Я тебе расскажу всё. А ты решай, кому верить. Только обещай: не перебивай до конца.
Я кивнул.
Он сел обратно, сцепил пальцы.
Марат не просто так сидел. Он по пьянке человека избил, это правда. Но до этого он у меня в фирме работал. И знаешь кем? Он моим замом был по безопасности. Только безопасность эта была не для меня, а для него самого. Он крышевал левые схемы, которые сам и организовал. Через Алину, через её фирмы. Это он придумал всё, понимаешь? Я узнал об этом только когда его посадили. Думал, отсидит – поумнеет. А он вышел и начал требовать. Верни, говорит, моё. А что моё? Он думает, что это он бизнес строил, а я просто сидел и деньги получал.
Я слушал и не верил.
А Алина? спросил я.
Алина – сестра. Она его с детства покрывает. Мать у них умерла рано, отец пил, она за ним как за ребёнком смотрела. И сейчас смотрит. Она меня не любит, Паша. Она Марата любит. И если он скажет прыгнуть – она прыгнет. Если скажет флешку достать любой ценой – достанет. Ты думаешь, она извиняться приходила? Она разведывать приходила. Смотреть, дома ли флешка, сколько вас, не вызвали ли полицию.
У меня похолодело внутри.
А зачем вы мне это рассказываете?
Вячеслав Игоревич посмотрел на меня в упор.
Паша, я вчера ночью приехал не флешку просить. Я приехал предупредить. Но при них не мог, они увязались. Я хотел сказать: бегите. Продайте флешку кому хотите, в налоговую отдайте, сожгите – мне всё равно. Потому что если она останется у вас, Марат вас не оставит. Он достанет. Он же псих, после тюрьмы совсем с катушек съехал. Он вчера с монтировкой не просто так стоял. Он бы дверь вынес, если бы не домофон с записью.
Я молчал. В голове не укладывалось.
А вы? Вы зачем с ними?
А куда мне деваться? Он мой шурин. Если я пойду против него, Алина меня из дома выгонит, детей заберёт. Она на его стороне. Всегда была.
Вячеслав Игоревич опустил голову.
Я слабак, Паша. Я бизнесмен, я умею деньги делать, а в семейных делах я тряпка. Боялся признаться, что жена брата родного покрывает, который меня же грабит. А сейчас доигрался. Если ты флешку в налоговую отнесёшь, мне конец. Но и Марату конец. И Алине. И может, это правильно. Потому что я устал бояться.
Он поднял на меня глаза. В них была такая тоска, что мне стало не по себе.
Вы серьёзно? спросил я. Вы хотите, чтобы я их сдал?
Я хочу, чтобы это кончилось, сказал он тихо. Любым способом. Я устал врать, устал бояться, устал жить с женщиной, которая любит не меня, а брата-уголовника. Если меня посадят – туда мне и дорога. Зато дети хоть поймут, что отец не вор, а дурак.
Я смотрел на него и не знал, что сказать. Десять лет я работал на этого человека. Десять лет считал его своим врагом, начальником-самодуром. А он сидел сейчас передо мной, сломленный, несчастный, и просил по сути одного: избавь меня от них.
В машине сигнал? спросил я.
Нет. Я один, я же сказал.
Я встал. Подошёл к окну. Во дворе стояла Надина машина, она сидела за рулём, смотрела на дверь.
Вячеслав Игоревич, сказал я. У меня дочь на платном учится. Кредит за машину. Жена в регистратуре работает за копейки. Я не знаю, что мне делать. Если я пойду в налоговую, меня могут привлечь за доступ к документам. Если не пойду – Марат меня убьёт.
Он встал рядом.
Паша, я помогу. Деньгами помогу. У меня есть кое-что наличными, не учтённое нигде. Я тебе отдам, сколько скажешь. Только забери у меня эту ношу. Забери эту флешку и сделай с ней что хочешь. Я не хочу больше.
Я обернулся.
А если я её уничтожу? Тогда Марат успокоится?
Вячеслав Игоревич горько усмехнулся.
Ты думаешь, он успокоится? Он будет думать, что ты копии сделал. Он никогда не поверит, что ты просто стёр. Он будет преследовать тебя до конца, пока не убедится, что ничего не осталось. А убедиться он сможет, только если ты умрёшь или сгниёшь в тюрьме. Прости за жестокость.
Я замолчал. Выхода не было. Совсем.
Что же делать? спросил я вслух.
Иди в полицию, сказал Вячеслав Игоревич. Иди прямо сейчас. Заяви на Марата за угрозы, покажи запись с домофона. Скажи, что он требовал флешку с коммерческими тайнами. Полиция его заберёт, хотя бы на время. А потом решай, что с документами делать.
А вы?
А я... он махнул рукой. Я сам разберусь. Может, адвоката найму. Может, повинную напишу. Не знаю. Но детей я не оставлю, это точно.
Он подошёл к сейфу в углу, открыл, достал пачку денег. Толстую, перетянутую резинкой.
Держи. Здесь полмиллиона. Бери, не стесняйся. Это моя лепта. За десять лет твоей работы, за унижения, за всё.
Я отшатнулся.
Нет. Я не возьму.
Бери, Паша, настаивал он. Не для себя – для семьи. Дочке на учёбу, кредит закрыть. Или я их Марату отдам, он всё равно вытрясет.
Я смотрел на деньги. Полмиллиона. Для нас это целое состояние.
Ладно, сказал я. Но это не плата за молчание. Я не обещаю молчать.
Я знаю. Это просто помощь. Бери.
Я взял пачку, сунул во внутренний карман куртки. Тяжёлая, тёплая.
Вячеслав Игоревич протянул руку.
Прощай, Паша. Спасибо, что выслушал.
Я пожал руку. И вышел.
Надя, увидев меня, выдохнула с облегчением. Я сел в машину, положил руки на руль. Дрожали.
Ну что? спросила она.
Поехали домой. По дороге расскажу.
Мы выехали со двора. Я рассказал всё. Надя слушала молча, только иногда качала головой.
И что теперь? спросила она, когда я закончил.
Не знаю. Деньги он дал. Полмиллиона.
Надя присвистнула.
Ничего себе.
Но я не знаю, что с флешкой делать. Он сказал – иди в полицию. Заяви на Марата.
А если полиция спросит, откуда флешка?
Скажу правду. Что копировал для работы, на всякий случай. Что доступ был. Я же не воровал, я резервировал.
Надя помолчала.
А если Марат узнает, что мы в полицию пошли, он же нас...
Он и так не отстанет, перебил я. Ты слышала, что Слава сказал? Он пока не убедится, что всё кончено, будет давить.
Мы подъехали к дому. Во дворе никого. Поднялись, открыли дверь. В квартире тихо, спокойно. Я подошёл к шкафу, достал Достоевского, вынул флешку. Положил на стол.
Надя села напротив. Смотрела на неё, как на змею.
Паш, а если Слава врёт? Если они сговорились и это такая игра? Один хороший, другой плохой?
Я подумал.
Может быть. Всё может быть. Но зачем тогда деньги? Зачем такая сложная схема?
Не знаю. Люди сложные.
Я взял флешку в руку. Она была всё такая же – маленькая, синяя. А из-за неё сейчас решалась наша судьба.
Надь, давай поступим так. Мы идём в полицию. Заявляем на Марата за угрозы. Показываем запись с домофона. Флешку не отдаём, говорим, что это улика, которую мы передадим, когда будет нужно. А потом смотрим, что будет.
А если полиция скажет: давайте флешку сюда?
Скажем, что там коммерческая тайна, мы не имеем права разглашать без решения суда. Пусть суд запрашивает.
Надя усмехнулась.
Ты прямо юрист стал.
Жизнь заставит – станешь.
Она встала.
Ладно. Давай собираться. Только я с тобой пойду. Вместе.
Мы оделись, вышли. На улице уже вечерело, зажигались фонари. Села в машину, поехали в отделение. Я знал, где оно, недалеко.
В отделении было людно, пахло кислыми щами и хлоркой. Дежурный, уставший дядька в форме, выслушал нас, кивнул.
Пишите заявление. Угроза убийством, статья 119. Запись с домофона принесли?
На флешке, сказал я. Там видео.
Отлично. Скиньте, приобщим.
Я скинул. Надя сидела рядом, держала меня за руку.
Потом нас отправили к следователю, молодому парню с усталыми глазами. Он задавал вопросы, записывал. Про Марата, про работу, про флешку с документами. Я рассказал всё, как есть. Про схемы, про Алину, про Вячеслава Игоревича. Следователь слушал внимательно, иногда хмыкал.
Значит, говорите, там налоговые нарушения? спросил он.
Я не знаю, честно ответил я. Я не специалист. Но цифры странные.
Он кивнул.
Мы передадим куда надо. А вы, Павел, флешку пока оставьте у себя. Если что, вызовем. И будьте осторожны. Если этот Марат действительно такой, как вы говорите, он может попытаться.
Мы вышли из отделения уже затемно. Надя взяла меня под руку.
Ну что, поехали домой?
Поехали.
По дороге заехали в магазин, купили продуктов. Надя сказала, что надо отметить начало новой жизни. Я усмехнулся, но не спорил.
Дома я положил деньги в тумбочку. Полмиллиона. Завтра пойду в банк, положу на счёт. Кредит закроем, Ленке на учёбу оставим.
Надя накрыла на стол. Мы сели ужинать. Впервые за эти дни было спокойно. Телефон молчал. Никто не звонил, не писал.
Паш, сказала Надя. А если его не посадят? Марата?
Посадят, ответил я. За угрозы посадят. У нас запись есть, показания. А там и налоговая подтянется.
А Алина?
Алина... я вздохнул. Не знаю. Она сама выбрала свою сторону.
Мы доели. Я собрал посуду, пошёл мыть. Надя сидела за столом, смотрела в окно. Потом встала, подошла, обняла меня со спины.
Паш, я горжусь тобой, сказала она тихо. Ты молодец.
Я повернулся, обнял её в ответ.
Мы молодцы, сказал я. Вместе.
Мы стояли так, обнявшись, на кухне. За окном шумел вечерний город, где-то вдалеке лаяла собака, гудели машины. Обычная жизнь. Которая чуть не рухнула, но устояла.
Потом Надя отстранилась, посмотрела на стол. Там, рядом с хлебницей, лежала синяя флешка. Мы её даже не спрятали.
А с этой что делать? спросила она.
Я подошёл, взял её в руку. Тёплая, маленькая.
Не знаю, честно сказал я. Может, оставить на память. Как напоминание.
О чём?
О том, что даже самый маленький человек может стать большим, если его толкнуть.
Надя улыбнулась.
Философ ты мой.
Она взяла флешку из моих рук, покрутила в пальцах. Подошла к окну, открыла форточку. Холодный воздух ворвался в кухню.
А может, выбросить? спросила она. И забыть, как страшный сон?
Я смотрел на неё. На её лицо, освещённое уличным фонарём. На флешку в её руке. Где-то в городе ехал Марат, злой и опасный. Где-то плакала Алина. Где-то сидел в своём офисе Вячеслав Игоревич и ждал развязки.
Надь, сказал я тихо. Решай сама. Ты теперь глава семьи по чрезвычайным ситуациям.
Она усмехнулась. Посмотрела на флешку. Потом на меня. Потом снова в окно.
И замерла.
Внизу, под фонарём, стоял чёрный джип.
Надя замерла у окна. Рука с флешкой так и осталась в воздухе. Я подошёл, встал рядом, выглянул на улицу.
Чёрный джип стоял под фонарём, ровно на том же месте, где вчера ночью. В салоне горел свет, были видны силуэты. Два, нет, три. Кто-то курил, открыв окно, дым тянулся вверх и таял в свете фонаря.
Они вернулись, сказала Надя тихо. Что делать?
Я смотрел на машину и чувствовал, как внутри поднимается злость. Не страх уже, а именно злость. Сколько можно? Мы только из полиции приехали, заявление написали, а они уже тут.
Надь, закрой окно, сказал я. И отойди.
Она задвинула раму, опустила штору. Флешка осталась у неё в руке.
Паш, может, позвонить в полицию? Сказать, что они здесь?
Успеем, ответил я. Сначала посмотрим, что им надо.
Я пошёл в прихожую, включил домофон. Камера показывала подъездную дверь. Пока никого. Я вернулся на кухню, сел за стол. Надя села рядом.
Будем ждать, сказал я. Если поднимутся, я с ними поговорю. А ты в комнате сиди и слушай. Если что не так – звони в полицию.
Надя кивнула, но по лицу видно было, что сидеть в комнате она не собирается.
Ждать пришлось недолго. Минут через пять домофон заверещал. Я подошёл, нажал кнопку.
Кто?
Открывай, Паша, свои, услышал я голос Марата. Поговорить надо.
Я посмотрел на экран. Внизу стояли Марат и Алина. Марат в тёмной куртке, руки в карманах. Алина в той же шубке, что утром, только уже сухая. За ними никого.
Чего надо? спросил я.
Поговорить, повторил Марат. По-хорошему. Без глупостей.
А если я не хочу?
Хочешь, Паша, хочешь. Потому что если не откроешь, мы всё равно не уйдём. А ночью холодно, сам понимаешь.
Я оглянулся на Надю. Она стояла в коридоре, сжимая в руке флешку.
Открывай, сказала она тихо. Только цепочку оставь. И я рядом буду.
Я нажал кнопку. Щелчок, дверь в подъезде открылась. Через минуту лифт звякнул, и в дверь постучали.
Я открыл на цепочку. В щели показались Марат и Алина. Марат злой, набыченный. Алина бледная, с красными глазами, будто плакала.
Пусти, сказал Марат. Хватит в щель разглядывать.
Сначала руки покажи, ответил я. И карманы выверни.
Марат усмехнулся.
Умный, да? Ладно.
Он вытащил руки из карманов, показал пустые ладони. Карманы вывернул – пусто. Алина развела руками.
Ничего нет, сказала она тихо. Мы поговорить пришли.
Я снял цепочку, открыл дверь. Они вошли. Марат оглядел прихожую, хмыкнул.
Скромно живёшь.
Зато честно, ответила Надя из кухни.
Марат посмотрел на неё, но ничего не сказал. Прошли на кухню. Я за ними. Надя стояла у стола, флешка была зажата в кулаке, но Марат не видел.
Садитесь, сказал я. Говорите.
Они сели. Марат на табуретку, Алина рядом. Я сел напротив, Надя осталась стоять у окна, спиной к занавеске.
Ну, начал Марат. Ты, я слышал, в полицию сходил? Заявление накатал?
Я не ответил.
Молчишь? Правильно. Я бы тоже молчал. Только знаешь что, Паша? Ты зря это сделал. Очень зря.
Алина дёрнула брата за рукав.
Марат, не надо, прошептала она. Мы же договаривались.
Заткнись, огрызнулся он. Я сам знаю, что надо.
Он повернулся ко мне.
Слушай сюда. Заявление ты написал, теперь мусора меня искать будут. Это плохо. Но я не за этим пришёл. Флешку отдай, и мы разойдёмся. Я про полицию забуду, ты про меня забудешь. И все живые останутся.
Угрожаешь? спросил я спокойно.
Предупреждаю, поправил Марат. Я человек простой. Мне терять нечего. Сяду обратно – ну и ладно, я там уже был, не страшно. А вот тебе есть что терять, я посмотрю. Жена красивая, квартира, дочь, наверное, где-то учится.
Он говорил это спокойно, даже скучно, будто перечислял покупки в магазине. А у меня внутри всё холодело.
Алина вдруг вскочила.
Марат, хватит! закричала она. Ты обещал просто поговорить! Ты обещал!
Заткнись, дура, рявкнул он. Из-за тебя всё это. Из-за твоей жалости. Надо было сразу по-нормальному, по-мужски, а ты – поговори, поговори. Договорились.
Он встал, отодвинув табуретку. Шагнул ко мне.
Последний раз спрашиваю, Паша. Где флешка?
Я молчал. Сидел и смотрел ему в глаза. В них была пустота. Такая страшная пустота, когда человеку действительно всё равно.
Марат, не надо, прошептала Алина. Пожалуйста.
Он отмахнулся от неё, как от мухи. И вдруг Надя шагнула вперёд.
Вот она, флешка, сказала она громко. И подняла руку.
Марат повернулся к ней. Алина замерла.
Отдай, сказал Марат. И никто не пострадает.
Надя посмотрела на меня. Потом на него. Потом на флешку в своей руке.
Знаешь, Марат, сказала она тихо. Я тебя не боюсь. Совсем. Потому что ты уже проиграл.
Чего? не понял он.
Она подошла к окну, отдёрнула занавеску. Внизу, во дворе, стояла машина. Не чёрный джип, а белая, с синей полосой. Полицейская.
Я вызвала, когда вы в лифт садились, сказала Надя спокойно. Успела.
Марат дёрнулся к окну, увидел, выругался матом. Алина вскрикнула и закрыла лицо руками.
Ты что, сука, сделала? заорал Марат и рванул к Наде.
Я вскочил, перегородил ему дорогу. Он ударил меня, раз, другой, я закрылся руками, но он был сильнее. Мы сцепились, упали на пол, я чувствовал, как он пытается добраться до горла. Алина кричала, Надя тоже кричала, а потом грохнула входная дверь, тяжёлые шаги, и чьи-то руки оторвали Марата от меня.
Всё, лежать, не двигаться, раздалось над ухом.
Я поднял голову. В прихожей стояли двое в форме, ещё один держал Марата лицом в пол. Алина сидела на табуретке и рыдала.
Надя подбежала ко мне, помогла встать. У тебя кровь, сказала она. Губа разбита.
Ничего, ответил я. Жить буду.
Марата увели. Алина пошла за ним, её не задерживали, сказали, что вызовут повесткой. Она остановилась в дверях, обернулась.
Паша, Надя, простите, прошептала она. Я не хотела. Я правда не хотела.
Я не ответил. Надя молчала.
Она вышла. Дверь закрылась. В квартире стало тихо.
Следователь, тот самый молодой, что принимал у нас заявление, подошёл, кивнул.
Всё в порядке? Сильно он вас?
Жить буду, повторил я. Спасибо, что быстро.
А мы рядом были, объяснил он. Патруль в этом районе. Ваша жена позвонила, мы сразу. Хорошо, что догадалась.
Он посмотрел на Надю.
Вы молодец. Не растерялись.
Надя улыбнулась. Слабо, устало.
Они ушли. Мы остались одни. Я сел на пол, прямо в прихожей, прислонился спиной к стене. Надя села рядом, положила голову мне на плечо.
Ну вот и всё, сказала она тихо.
Наверное.
А флешка, сказала она. Я её так и не отдала.
Я посмотрел на неё. Она разжала кулак. На ладони лежала синяя флешка.
Ты её всё время держала?
Ага. Пока он на меня шёл, я думала: если что, я её в рот суну и проглочу. Пусть подавится.
Я засмеялся. Не потому, что смешно, а потому что нервы. Надя тоже засмеялась. Мы сидели на полу в прихожей и смеялись, как ненормальные.
Потом встали, пошли на кухню. Я умылся, заклеил разбитую губу пластырем. Надя заварила чай. Мы пили молча, смотрели друг на друга.
Что теперь? спросила она.
Не знаю. Марата забрали, это хорошо. Алина, наверное, очухается, будет опять просить.
А флешка?
Я посмотрел на неё. Она лежала на столе, синяя, маленькая.
Знаешь, сказал я. Я думаю, что Вячеслав Игоревич прав. Надо отдать её туда, где она нужнее. В налоговую или в полицию. Пусть разбираются.
А нас не тронут?
Не знаю. Но если мы её оставим, она нас тронет. Будет висеть над нами, как проклятие.
Надя кивнула.
Давай завтра. С утра. Отнесём куда скажут.
Договорились.
Мы допили чай. Надя встала, подошла к окну, выглянула.
Джипа нет. Уехали.
Я подошёл, встал рядом. Во дворе было пусто. Фонари горели, свет падал на мокрый асфальт. Ни машин, ни людей.
Спи спокойно, сказал я.
Надя обняла меня.
Ты молодец. Не испугался.
Я испугался, честно сказал я. Но ты была рядом, поэтому я справился.
Она улыбнулась.
Ладно, философ. Пошли спать. Завтра тяжёлый день.
Я кивнул. Выключил свет на кухне. Мы пошли в спальню. Я лёг, Надя прижалась ко мне, и через минуту я услышал её ровное дыхание – уснула.
А я лежал и смотрел в потолок. Думал о том, как изменилась жизнь за эти два дня. Вчера утром я был просто Пашей, которого уволили. А сегодня я человек, из-за которого забрали в полицию Марата. Который держит в руках флешку с секретами большого боса. Который не сломался, не отдал, не струсил.
Перед глазами встало лицо Вячеслава Игоревича, когда он говорил: я устал бояться. Я тоже устал. Все устали. И может, завтра всё наконец кончится.
Я закрыл глаза и провалился в сон.
Утром меня разбудил звонок телефона. Я посмотрел – незнакомый номер. Надя завозилась рядом.
Алло, сказал я хрипло.
Павел, здравствуйте, услышал я незнакомый женский голос. Вас беспокоят из следственного комитета. Мы хотели бы встретиться с вами по поводу документов, которые у вас имеются. Вы можете подъехать сегодня?
Я сел на кровати.
Могу. Во сколько?
Часа через два вас устроит? Мы пришлём машину.
Не надо машину, сказал я. Я сам доеду. Адрес скажите.
Она назвала адрес. Я записал, положил трубку.
Надя смотрела на меня.
Кто?
Следственный комитет. По поводу документов.
Она села.
Я с тобой.
Нет, сказал я твёрдо. В этот раз я один. Ты дома будешь ждать. И флешку я возьму.
Паш...
Надь, я справлюсь. Это уже не бандиты, это официальные люди. Там всё по-другому.
Она хотела спорить, но посмотрела на меня и промолчала.
Я встал, пошёл умываться. Потом на кухню, заварил кофе. Надя сидела за столом, смотрела на флешку.
Я взял её, положил в карман куртки.
Всё, сказал я. Я поехал.
Надя подошла, обняла крепко.
Возвращайся.
Обязательно.
Я вышел. На улице было свежо, пахло мокрой листвой. Я сел в машину, завёл, поехал.
Адрес был в центре, серое здание с колоннами. Я припарковался, вошёл. На проходной проверили документы, выписали пропуск. Поднялся на третий этаж, нашёл нужный кабинет.
Вошёл. За столом сидела женщина лет сорока, в форме, строгая, с внимательными глазами.
Павел? Здравствуйте, садитесь. Я полковник Соболева.
Я сел. Достал флешку, положил на стол.
Вот, сказал я. Здесь всё.
Она взяла флешку, посмотрела на неё, потом на меня.
Вы понимаете, что эти документы могут стать основанием для возбуждения уголовного дела?
Понимаю.
И вы готовы дать показания?
Готов.
Она кивнула.
Хорошо. Тогда давайте начнём. Рассказывайте всё по порядку. С самого начала.
И я рассказал. Про то, как уволили, про флешку, про ночные визиты, про Марата, про Алину, про Вячеслава Игоревича. Про всё. Она слушала внимательно, записывала, иногда задавала вопросы.
Когда я закончил, она откинулась на спинку стула.
Непростая у вас история, Павел. Вы держались молодцом.
Я пожал плечами.
Жена помогала.
Это хорошо, когда есть поддержка. Она встала. Мы вызовем вас, когда понадобится. А пока... Она взяла флешку. Спасибо за сотрудничество. И будьте осторожны. Если что-то случится, звоните сразу.
Я встал.
До свидания.
Выходил из здания и чувствовал странную лёгкость. Как будто с плеч свалился тяжёлый груз. Флешки больше нет. Она у них. Пусть теперь разбираются.
Я сел в машину, поехал домой. Надя ждала у окна, увидела, выбежала навстречу.
Ну что?
Всё, сказал я. Отдал. Теперь они разбираются.
Она обняла меня, и мы стояли посреди двора, обнявшись, а мимо шли люди, кто-то смотрел, кто-то проходил мимо. Нам было всё равно.
Пойдём домой, сказала Надя. Я пирог испекла.
Ты умеешь? удивился я.
Научилась. Пока тебя ждала.
Мы пошли домой. Пили чай с пирогом, разговаривали ни о чём. Телефон молчал. Никто не звонил, не писал.
А вечером пришло сообщение от Вячеслава Игоревича: «Спасибо, Паша. Ты сделал правильно. Я тоже сегодня был у следователя. Дал показания. Что будет – не знаю, но хотя бы перестал бояться. Прости за всё».
Я показал Наде. Она прочитала, вздохнула.
Простить? спросила она.
Не знаю, ответил я. Время покажет.
Мы сидели на кухне, за окном темнело, зажигались фонари. Внизу, во дворе, было пусто. Ни джипов, ни чужих машин. Только наш старенький автомобиль под окном.
Надя взяла мою руку в свою.
Паш, а ты не жалеешь?
О чём?
Что ввязался. Что не промолчал.
Я посмотрел на неё. На её усталые, но счастливые глаза.
Нет, сказал я. Не жалею. Потому что теперь я знаю, что я не никто. Я человек. И ты человек. И мы вместе.
Она улыбнулась.
За это и выпьем?
Давай.
Она налила чай. Мы чокнулись кружками. За окном шумел город, а в нашей кухне было тихо и спокойно. Впервые за много дней.