Со стороны она казалась самой обыкновенной московской школьницей - худенькая, тихая, с тёмными косичками. Каталась на коньках, ездила в «Артек» и даже переписывалась с мальчиком из лагерной смены.
Ни один врач за семнадцать лет не заподозрил, что в голове этой девочки, кроме тысяч ещё не нарисованных картин, прячется дефект, из-за которого её не станет через несколько часов.
Её отец, художник Николай Рушев, вёл подробный дневник. Толстая тетрадь, куда ложились рабочие заметки, наброски, впечатления от выставок и дочкины словечки. Последняя запись в этом дневнике помечена 5 марта 1969 года.
Ничего тревожного: накануне они с Надей вернулись из поездки в Ленинград, дочка была полна замыслов. Утром, стоя в прихожей и смахивая щёткой пылинки с отцовского пальто, она перебирала будущие работы. По воспоминаниям отца, Надя сказала, что закончила и булгаковский цикл, и толстовский, что впереди Лермонтов и Блок, а ещё: «Принеси мне "Дон Кихота" из библиотеки, я уже вижу новый цикл!»
До «Дон Кихота» она не дожила.
Наутро, шестого марта, Надя обувалась в прихожей и внезапно потеряла сознание. Отец бросился к телефону. Скорая приехала быстро, девочку доставили в Первую городскую, и там пять часов подряд врачи делали всё, что умели. Не помогло.
В медицинском заключении стояли два слова, которые перевернули жизнь семьи Рушевых: «Разрыв аневризмы». Ей было семнадцать лет и тридцать четыре дня.
Но до вопроса о том, почему её не спасли (и можно ли было спасти), нам ещё далеко. Сперва стоит рассказать, кто она вообще такая, эта московская школьница, чья судьба заставила плакать академиков.
Найдан (так её назвали при рождении; по-монгольски это значит «вечно живущая») родилась зимой 1952-го, в столице Монголии. Родители оказались в Улан-Баторе по распределению: отца, Николая Рушева, послали помогать монгольскому театру с декорациями, а мать, Наталья Ажикмаа, танцевала там же и считалась одной из первых профессиональных балерин Тувы.
К лету того же года семья вернулась в Москву, где в коммуналке на Шаболовке их ждал дед, Константин Рушев. Дед был оперным певцом, преподавал вокал в Московской консерватории. Три поколения людей, живущих искусством, под одной крышей и на двадцати квадратных метрах.
Рисовать Надя начала в пять лет, причём сама. Мать рассказывала потом, что они с мужем сознательно ничего ребёнку не навязывали: ни букваря, ни карандашных уроков. Зато отец каждый вечер читал дочери вслух, а она сидела рядом и водила грифелем по тетрадным листочкам.
Никто не обращал на это особого внимания, пока однажды (дело было в первом классе) Николай Константинович не прочёл вслух «Сказку о царе Салтане». Когда он закрыл книжку, на столе лежали тридцать шесть готовых иллюстраций. Тридцать шесть за один вечер. Отец перебирал их долго. Потом, как пересказывала в своей книге «Мама Нади Рушевой» журналистка Зоя Донгак, сказал жене:
«Понимаешь, другие дети срисовывают то, что видели. А она рисует то, чего никогда не видела, из головы. Значит, что-то в ней есть».
Способности (скажем мягче, чем следовало бы) у неё точно были. Но Рушевы приняли решение, которое многим казалось странным. Они не отдали дочь в художественную школу. Побоялись, что стандартная программа задавит её самобытный дар. С 1962 года (Наде тогда шёл одиннадцатый год) она посещала изостудию во Дворце пионеров, но только по субботам. В остальное время жила обычной школьной жизнью.
Вот только рисовала она каждый день. Причём совершенно особым способом, без подготовительных набросков и без резинки, с первого касания. Перо или карандаш касались бумаги, линия шла, и если Наде что-то не нравилось, лист отправлялся в мусорную корзину.
Новый рисунок на новом листе, уже другой. Сама Надя описывала свой метод с просто:
«Они проступают на бумаге, как водяные знаки, и мне остаётся их чем-нибудь обвести».
А вот тут-то и началось самое неожиданное.
Перед Новым годом 1964-го на Шаболовском телецентре, где служил Николай Константинович, устроили традиционную выставку «Рисуют наши дети». Отец повесил три дочкиных работы, сделанных фломастером на цветной бумаге. Случайно мимо прошёл Лев Бобров, внештатник из журнала «Юность», и задержался.
Он забрал у Рушевых целую папку, повёз в редакцию. Главный редактор «Юности» Борис Полевой, по рассказам коллег, листал папку молча, а потом снял трубку и набрал номер Льва Кассиля.
Кассиль примчался, и уже через несколько часов было решено: делаем персональную выставку. Весной 1964-го в стенах редакции развесили сто шестьдесят пять Надиных рисунков. Ей к тому моменту едва исполнилось двенадцать.
Чуть позже, 14 апреля, переполненный зал МГУ ждал встречи с маленькой художницей. Со сцены объявили имя и возраст. Надя вышла, увидела сотни взрослых лиц, сжалась от страха, расплакалась и убежала за кулисы, а зал встал и зааплодировал (по воспоминаниям матери, от этих аплодисментов дочь расплакалась ещё сильнее).
Кассиль потом написал в «Юности», что в Надиных работах, по его словам, поражало «почти волшебное композиционное чутьё» и точность глазомера, с которой она выстраивала рисунок на листе любого формата. Академик Дмитрий Лихачёв позже скажет ещё короче:
«Люди нуждаются в таком искусстве, как в глотке свежего воздуха».
За следующие пять лет жизни у Нади прошло пятнадцать персональных выставок, от Москвы и Ленинграда до Варшавы и Артека. Рисунки полюбили в Польше и Чехословакии, дошли до Румынии и Индии. Двенадцать тысяч работ (точное число неизвестно, ведь сотни были подарены друзьям и разосланы в письмах).
Для сравнения: всё творческое наследие Клода Моне составляет около двух тысяч полотен, а Моне прожил восемьдесят шесть лет.
Но главное потрясение случилось в 1967 году. Кто-то из старших друзей (вожатые Марк и Анна Кушнировы, с которыми Надя познакомилась в «Артеке» летом того же года) дал ей почитать роман, только что напечатанный журналом «Москва». Роман назывался «Мастер и Маргарита».
Читатель, вероятно, уже догадывается, что произошло дальше.
Отец записал в дневнике, что дочь после прочтения «словно повзрослела на несколько лет». Она забросила все прежние серии и с утра до вечера просила его раздобыть хоть что-нибудь о жизни Булгакова.
«Советовалась теперь в основном с Кушнировыми», - отмечал Николай Константинович.
Меньше чем за год Надя нарисовала около двухсот листов к роману. Ни один взрослый художник до неё за «Мастера и Маргариту» не брался. Ей было пятнадцать.
А потом случилось то, что не объяснит ни один искусствовед.
Среди этих двухсот листов есть один, от которого у знающих людей перехватывает дыхание. На профильном портрете Мастер носит на руке тяжёлый перстень с камнем. Откуда Надя могла знать, что точно такой перстень принадлежал самому Булгакову?
В романе о нём ни слова, фотографии писателя с этим кольцом в конце шестидесятых оставались семейной реликвией, недоступной посторонним. А лицо нарисованной Маргариты совпало с чертами Елены Сергеевны Булгаковой так точно, словно Надя писала портрет с натуры.
Между тем, читатель, семья Рушевых даже не подозревала, что героиня романа списана с жены автора.
Вдова Булгакова узнала о Надиных рисунках только осенью 1969 года, когда художницы уже не было в живых. Елена Сергеевна сама разыскала Рушевых. Листая папку, по свидетельству Николая Константиновича, она то и дело останавливалась и восклицала:
«Какая амплитуда чувств!.. Маргарита хороша!.. Азазелло великолепен...»
Когда дошла до портрета Мастера, надолго замолчала. Потом тихо произнесла:
«Откуда она узнала, что у Михаила Афанасьевича был именно такой перстень?.. А шапочку эту я сама положила ему в гроб».
На Надином экземпляре журнала «Москва» вдова писателя оставила надпись:
«Как жаль, что я не знала это необыкновенное существо - Надю Рушеву».
Николай Константинович через знакомого литературоведа Ларионова договорился о визите к Елене Сергеевне на 9 марта 1969 года. Надя должна была пойти вместе с отцом. Она не дожила до этой встречи трёх дней.
А незадолго до этого, в последних числах февраля, Надю позвали в Ленинград. Студия «Ленфильм» затеяла документальную картину о пушкинской линии в её творчестве, назвали фильм строчкой из Пушкина. Снимали практически без сценария, позволяя Наде импровизировать.
Один из эпизодов стал легендарным: на заснеженной набережной Надя подобрала прутик и нарисовала на снегу профиль Пушкина-лицеиста. Съёмочная группа замерла.
4 марта отец с дочерью вернулись в Москву. 5 марта Надя провожала его на работу и перечисляла планы. «Дон Кихот», потом Лермонтов и Блок... Она собиралась поступать во ВГИК, хотела стать мультипликатором.
6 марта, утром, она потеряла сознание.
Можно ли было Надю спасти?
Врождённая аневризма сосуда Виллизиева круга (артериального кольца у основания мозга) протекает, как правило, без всяких симптомов. Человек живёт и работает, и ни он, ни окружающие понятия не имеют, что в какой-то точке сосудистой стенки есть тонкое, как папиросная бумага, выпячивание. Оно может не лопнуть до глубокой старости, а может лопнуть в семнадцать лет.
В 1969 году компьютерной томографии не существовало (первый аппарат создали в 1971-м). МРТ появится ещё позже, в восьмидесятых. Единственный метод, которым можно было обнаружить аневризму, церебральная ангиография, требовал введения катетера с контрастным веществом через бедренную артерию и рентгеновских снимков.
Процедура была инвазивной, рискованной и применялась только при наличии серьёзных симптомов. Профилактически такое обследование ребёнку никто бы не назначил, да и взрослому тоже.
Врачи после вскрытия сказали родителям:
«Семнадцать лет с таким дефектом - это и так большой срок».
Медицина шестидесятых годов была бессильна. Методики клипирования аневризм существовали, но требовали предварительной диагностики, а обнаружить это в голове внешне здоровой девочки было попросту нечем. За всю жизнь Надя ни разу не пожаловалась на головную боль, обмороков не было, сигналов тревоги тоже. Её тело просто не предупредило.
Сегодня аневризмы Виллизиева круга выявляют при помощи МР-ангиографии, процедуры безболезненной и неинвазивной. Но скрининг всех детей и подростков на врождённые дефекты сосудов мозга не проводится нигде в мире даже в наши дни. Слишком редкая патология, слишком дорогая диагностика.
Надю не спасли не потому, что «проглядели». Её нельзя было спасти при тогдашнем уровне медицины. Да и при нынешнем, если бы она не попала случайно на обследование по другому поводу, шансов на обнаружение аневризмы без симптомов почти не было бы.
Николай Константинович Рушев пережил дочь на шесть лет. Все эти годы он организовывал выставки её рисунков, собирал архив, водил экскурсии по школьному музею (его открыли в 1971 году в 470-й школе на Ереванской улице, где училась Надя).
Параллельно писал рукопись «Последний год Надежды», где более четырёхсот страниц, а последние дни описаны по часам. Закончив текст, отпечатал его на машинке, подшил в две папки... и через два дня попал в больницу с тяжёлым онкологическим диагнозом.
23 октября 1975 года Николая Константиновича не стало.
Рукопись пролежала дома у Рушевых четверть века. Наталья Дойдаловна пережила мужа и дочь, дожила до глубокой старости и ушла из жизни 7 января 2015 года. Всё это время она хранила рукопись, но долго не решалась отдать в печать. Впервые отрывки опубликовала газета «Центр Азии» в юбилейный для Нади год.
На могиле Рушевой стоит невысокий памятник. На камне воспроизведён один из её рисунков. Маленький кентаврёнок с венком в руке. А на борту орбитальной станции «Салют-4» в тот же день, 31 января 1975 года, во время сеанса связи с Землёй космонавт Георгий Гречко показал всей стране другой рисунок - «Мальчиша-Кибальчиша».
Надю назвали Найдан, что по-монгольски значит «вечно живущая». Монгольский мудрец, придумавший это имя, видимо, знал что-то, чего не знали врачи.