Дмитрий и Милана шли к этому семь лет. Семь лет надежд, обследований, процедур, уколов, которые она научилась ставить себе сама, не глядя в зеркало, и тихих слез в ванной, чтобы муж не слышал.
Семь лет, которые превратили их брак из беззаботного студенческого романа в окопное братство двух солдат, идущих по минному полю.
И вот — чудо. Маленький комочек с синими, как у Димы, глазами, который орал так, что дрожали стекла в палате роддома. Его назвали Егором.
Дмитрий, высокий, немного неуклюжий мужчина с добрыми глазами, чувствовал себя самым счастливым на свете.
Но счастье это было тут же цинично растоптано свекровью, Валентиной Петровной.
Она, женщина властная и глубоко верующая, по-своему понимала и веру, и жизнь.
Известие о том, что внук появился на свет «из пробирки», она встретила в штыки.
— Это не Божье дите! — гремела она в трубку, когда Дима позвонил ей с радостной вестью. — Вы полезли, куда не надо, в дела антихристовы! Господь дает детей, а вы у него решили свою судьбу вырвать? Не будет на этом ребенке благодати!
Милана, которой Дима пересказал разговор с матерью, слушала, прижимая к себе Егора, и чувствовала, как внутри закипает холодная, тяжелая злость.
На выписку из роддома свекровь не пришла, зато после наведалась к ним домой.
С порога Валентина Петровна начала возмущаться так громко, что маленький Егор проснулся.
— Ты что тут устроила? — Дима попытался урезонить мать. — Как ты можешь так говорить? Он же твой внук...
— Какой он мне внук? Мышь лабораторная! Его даже крестить никто не возьмется! — кричала Валентина Петровна. — И не звоните мне, пока не покаетесь! Вы против Бога пошли, и я с вами заодно быть не желаю! — она развернулась и, выскочив из квартиры, хлопнула дверью.
Свекровь отказалась от них. Отказалась от Егора, даже не взглянув на него. Милана не плакала. У нее просто не было на это сил.
*****
Постепенно жизнь вошла в новую колею — бессонные ночи, первые зубки, первые улыбки.
Милана с Димой почти не говорили о свекрови. Ее имя стало табу. Все это время молодая мама думала о том, что сказала Валентина Петровна.
— Надо покрестить Егора, — сказала она мужу через полгода. — Твоя мама сказала какую-то ерунду...
— Ее звать будем? — поинтересовался мужчина, лелея надежду на то, что Валентина Петровна одумалась.
— Пригласи, но вряд ли она придет...
Они выбрали небольшой храм на окраине города, не в их районе. Тихий, с золотыми куполами и старыми липами в ограде, договорились с батюшкой, отцом Николаем, пожилым священником с седой бородой и цепким, колючим взглядом.
Дима, который сам в храме был всего пару раз в жизни, чувствовал себя неловко.
Милана же, наоборот, успокаивалась, глядя на иконы, держа на руках нарядно одетого Егора в кружевном конверте.
— Не волнуйся, — шепнула она мужу, заходя в прохладный полумрак церкви. — Все будет хорошо.
Крестные — Настя, подруга Миланы, и Сергей, Димы друг — уже ждали их. Было воскресное утро, служба только закончилась, и в храме было пусто.
Пахло ладаном и воском. Отец Николай вышел из-за алтаря, шурша рясой. Он окинул их взглядом, задержавшись на Милане с младенцем.
— Здравствуйте, рабы Божии, — голос у него был низкий и густой. — Готовы к Таинству?
— Да, батюшка, — ответил Дима, переминаясь с ноги на ногу.
— Дитя когда родилось? — спросил священник, раскрывая требник.
— Три месяца назад, — ответила Милана, улыбнувшись Егору.
Отец Николай кивнул и вдруг, взглянув на молодую маму поверх очков, спросил:
— А как рожали-то? Сами?
Вопрос прозвучал неожиданно и грубо. В полумраке храма он показался Милане не просто любопытством, а допросом.
— Нет, — ответила она твердо, чувствуя, как внутри снова начинает закипать та самая холодная злость. — ЭКО. У нас были проблемы, семь лет не получалось.
Лицо отца Николая изменилось. Оно стало жестким, каким-то деревянным. Он медленно закрыл требник. Звук хлопнувшей книги эхом прокатился под сводами.
— Не буду я крестить вашего младенца, — сказал спокойно и веско священник.
Настя ахнула и прикрыла рот рукой. Сергей вытаращил глаза. Дима побледнел так, что веснушки на его носу стали видны отчетливее.
— Как не будете? — переспросил он, не веря своим ушам. — Мы же договаривались. Мы заплатили…
— Дело не в деньгах, — перебил его священник. — Дело в Боге. Вы пошли против воли Божией. Вторглись в промысел Его. ЭКО — это грех, убийство зародышей лишних, блудное дело. Как я буду такого младенца в лоно церкви принимать? Это все равно что волчонка крестить. Нет благословения на этом ребенке. Идите и кайтесь.
Милана слушала и чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Семь лет боли, унижений, надежд, и вот сейчас, в этом святом месте, какой-то старик в рясе называет ее выстраданное, вымоленное дитя — волчонком.
Все обиды, вся усталость, вся ненависть к свекрови, которая, она почему-то сразу поняла, стоит за этим, — все выплеснулось наружу.
— Что вы несете?! — голос Миланы, сорвавшийся на крик, заметался под куполом, спугнув тишину. Егор вздрогнул и заплакал. — Вы что, с ума сошли? Какой грех? Грех — это детей бросать, как ваша… как некоторые! Грех — это ненавидеть! А мой сын — это любовь! Вы его даже не видели! Семь лет мы молились, семь лет! Где был ваш Бог, когда я плакала? А теперь вы смеете говорить, что он неугоден?!
— Женщина, опомнись, в храме Божием! — повысил голос и отец Николай, пятясь от разъяренной матери.
— А вы опомнитесь! — орала Милана, прижимая к себе орущего Егора. — Вы тут от имени Бога говорите, а сами слушаете сплетни! Это она вам сказала? Валентина Петровна? Свекровь моя? Признавайтесь!
Дима пытался обнять жену, успокоить, но она вырвалась. Слезы текли по ее лицу, смешиваясь с гневом.
— Какое право вы имеете судить мою семью? Кто вы такой, чтобы решать, кто человек, а кто волчонок? Да пошли вы со своим храмом, если здесь вместо любви — одна ненависть!
— Вон из церкви! — загремел отец Николай, теряя свое священническое величие и превращаясь просто в разгневанного старика. — Осквернительница!
— Пойдем, Милана, пойдем, — тянул ее Дима, наконец, перехватив за плечи.
Настя и Сергей, испуганные, уже пятились к выходу. Они вышли на паперть. Солнце ослепило глаза.
Милана, вся трясясь, прижимала к себе ревущего Егора и не могла остановиться.
И в этот момент она увидела Валентину Петровну, которая стояла за оградой, у старой липы, кутаясь в темный платок.
Их взгляды встретились. В глазах свекрови был ледяной, торжествующий покой. Она смотрела на невестку, на сына, на плачущего внука, как на театральное представление, которое сама же и поставила.
Валентина Петровна все видела, все слышала и была очень довольна всем свершившимся.
Дима тоже увидел мать. Он замер, словно его ударили под дых. Милана же, обессиленная, просто отвернулась и пошла к машине, шатаясь, как пьяная.
Дима еще несколько секунд стоял, глядя на мать. Валентина Петровна перекрестилась на купола и, не сказав ни слова, медленно пошла прочь, в другую сторону.
Дома Милана уложила Егора. Он, накричавшись, уснул, наконец, и тихо посапывал в кроватке.
Дима сидел на кухне, опустив голову в ладони. Милана вошла, налила себе воды и села напротив.
— Все, — сказала она тихо. Голос после крика сорвался в хрипоту. — Никогда. Ты слышишь? Никогда она не переступит порог этого дома. И я не хочу ее знать. Если ты хочешь с ней видеться — я подам на развод! Гадина!
Дима поднял на нее глаза. В них была такая мука, что у Миланы непроизвольно сжалось сердце.
— Как она могла? — прошептал он. — За что? Она же бабушка...
— Какая она бабушка? — горько усмехнулась женщина. — Бабушка — это та, которая пирожки печет, а не та, которая священников натравливает на собственного внука. Для нее мы чужие. Мы всегда были чужие. Просто теперь это увидели все.
Они замолчали. Тишина в квартире была звенящей. Слышно было только, как тикают часы на стене да посапывает во сне Егор.
Прошел месяц. Валентина Петровна не звонила. Дима тоже не звонил ей. Он замкнулся в себе, много работал, но Милана видела, как он иногда подолгу смотрит на телефон.
Однажды вечером мужчина все же набрал номер матери. Милана не подслушивала, но слышала из комнаты его глухой, убитый голос:
— Мама, зачем? Алло? Мама?
Она сбросила звонок. Милана зашла на кухню. Дима сидел на стуле, глядя в одну точку.
— Она сказала: «Вы для меня умерли. Не звоните больше», — произнес он, не глядя на жену.
Милана подошла к мужу и обняла его. Он вздрогнул, а потом вдруг разрыдался, уткнувшись ей в плечо, как мальчишка.
*****
Теперь они жили своей жизнью. Милана, успокоившись и отойдя от выкрутасов священника и свекрови, нашла в интернете другую церковь, подальше от города.
Тот, выслушав их сбивчивый рассказ, вздохнул и сказал: «Дети — это всегда дар Божий. Каким бы путем они ни пришли. Приходите, конечно».
Егорку крестили тихо, в будний день, в маленькой деревянной церквушке, где пахло деревом и солнцем.
Крестные Настя и Сергей были рядом. Дима держал свечу и улыбался, впервые за долгое время.
Милана смотрела, как батюшка окунает Егора в купель, и на душе у нее становилось легко и светло.
Чувство вины за ту истерику в храме отпустило. Она сделала все, чтобы защитить своего ребенка.
И пусть способ был не самый красивый, но материнское сердце не знает правил.
Они вышли из церкви, и Милана вдруг вспомнила слова того, первого священника: «Против воли Бога».
Глупость какая. Разве воля Бога — это ненависть? Разве воля Бога — это разлучать мать с сыном, бабку с внуком?
Нет, воля Бога была сейчас в этом тихом солнечном дне, в мокрых волосиках Егора, в счастливых глазах Димы.
А то, что случилось тогда, в том храме, — это была просто людская злоба. Чья угодно, но не Божья.
Со свекровью они больше не общались. Дима иногда, глядя на подрастающего сына, который уже учился ходить, хватаясь за диван, тяжело вздыхал, но ничего не говорил.